Но в этой агонии был и другой слой.
Экстаз.
Вместе с болью и жизнью уходил Шум.
Уходил вечный гул мертвых, который преследовал её с семи лет. Уходил страх перед Матроной. Уходила ненависть к родителям. Уходила усталость.
Оставалась только звенящая, хрустальная, совершенная Тишина.
Это было похоже на наркотический приход. Растворение в вечности. Быть выпитой монстром означало стать частью монстра. Стать частью его спокойствия. Его силы. Его бесконечности.
Лира перестала сопротивляться. Она обмякла в его хватке, запрокинув голову. Её глаза закатились.
— Пей, — прошептала она. Или подумала. Границы стерлись.
А на другом конце этой связи стоял Кассиан.
Для него этот контакт стал шоком, сравнимым с ударом метеорита.
Столетиями он не касался живого существа кожей к коже. Столетиями его кормили через фильтры, через барьеры, через решетки. Ему давали «рафинированную» магию, лишенную вкуса.
И вдруг — живая плоть.
Он почувствовал её пульс под своими пальцами. Бешеный, испуганный, горячий ритм жизни.
И он почувствовал вкус.
Это было не похоже на магию прототипа — кислую, металлическую, искусственную.
Вкус Лиры был... сложным.
Терпкий. Горький, как полынь. Соленый от слез. С привкусом железа и старых книг.
Это был вкус горя. Вкус одиночества, которое настоялось годами, как дорогой коньяк.
Кассиан вдохнул воздух, и его ноздри раздулись.
Голод, который он всегда держал на коротком поводке, сорвался с цепи.
Это была не еда. Это был деликатес.
Он почувствовал, как её магия течет в него — тонкий, но невероятно плотный ручеек. Она не сопротивлялась. Она отдавала себя. И эта покорность, смешанная с её внутренней силой, пьянила сильнее любого эликсира.
Зрачки Кассиана расширились, поглотив остатки белков. Звезды в его глазах закружились в бешеном вихре.
«Еще,» — прорычал его инстинкт. — «До дна. Выпей её досуха. Оставь только оболочку».
Он сжал пальцы сильнее. Кожа Лиры под его хваткой начала чернеть, покрываясь инеем некроза.
Он мог убить её прямо сейчас. Это заняло бы секунду. Один мощный глоток — и её сердце остановится, а душа перейдет к нему, наполнив его пустоту на долгие годы.
Он видел, как её жизнь перетекает в него. Видел её воспоминания — вспышки света в темноте. Вот она играет на флейте. Вот она плачет в подушку. Вот она стоит перед ним в Башне, предлагая союз.
Союз.
Это слово ударило его, как пощечина.
Она была единственной, кто не боялся. Единственной, кто пришел к нему не с копьем, а с вопросом.
Если он выпьет её сейчас... он снова останется один.
Сытый. Сильный. Но один в темноте.
А она станет просто еще одной тенью в его коллекции. Еще одним эхом в катакомбах.
Кассиан замер.
Борьба внутри него была титанической. Древний, первобытный Голод против чего-то нового, хрупкого, что родилось в момент, когда она сыграла ему дорийский лад.
Любопытство.
Собственничество.
«Она моя», — подумал он. — «Но не как еда. Как вещь. Как любимая игрушка. Если я сломаю её сейчас, кто будет играть мне музыку?»
Он не мог позволить себе уничтожить единственный инструмент, который звучал в унисон с ним.
— Нет, — прохрипел он.
Голос дался ему с трудом. Горло горело от жажды.
Кассиан заставил себя разжать пальцы.
Это потребовало усилия воли, сопоставимого с удержанием падающей горы. Его рука не хотела отпускать. Его сущность приклеилась к её душе.
Ему пришлось оторвать себя от неё.
Он резко дернул рукой, отбрасывая Лиру от себя.
Разрыв контакта был физически болезненным. Раздался сухой треск, похожий на разряд статического электричества, только в тысячу раз мощнее.
Лира отлетела назад. Она упала на пол, прокатившись по осколкам стекла.
Кассиан отшатнулся в другую сторону, врезавшись спиной в стеллаж. Колбы посыпались на него, разбиваясь, но он не заметил.
Он стоял, тяжело дыша, глядя на свою обнаженную, черную руку. Пальцы были скрючены, словно когти. Они дымились.
Он чувствовал привкус Лиры на губах.
Это было восхитительно. И это было ужасно. Потому что теперь он знал, как она вкусна. И он знал, что никогда не сможет забыть этот вкус.
— Кассиан... — раздался слабый стон.
Он поднял взгляд.