Он сделал шаг к ней.
Движение было рваным, механическим. Нога стукнула об пол тяжело, без привычной грации.
Лира не могла пошевелиться. Её тело предало её. Часть её сознания — та, что попробовала вкус его тишины — хотела, чтобы он подошел. Хотела, чтобы он закончил начатое. Чтобы он забрал остаток боли, остаток шума, остаток жизни.
Это было самое страшное. Не его голод. А её согласие.
Кассиан сделал второй шаг. Он навис над ней, заслоняя собой тусклый свет дежурных ламп. Его тень упала на её лицо — холодная, плотная, как могильная плита.
Он медленно опустился на колени рядом с ней. Осколки стекла хрустнули под его ногами, но он не заметил.
Он протянул свою черную, обожженную магией руку к её лицу.
Лира закрыла глаза. Она почувствовала холод, исходящий от его ладони. Он был так близко, что она могла бы лизнуть его пальцы.
«Давай, — подумала она. — Пей. Я устала бояться».
Но прикосновения не последовало.
Вместо этого она услышала звук.
Рычание. Тихий, утробный звук, рождающийся где-то в глубине его несуществующей грудной клетки. Звук сдерживаемой лавины.
Лира открыла глаза.
Кассиан держал свою руку в сантиметре от её горла. Его пальцы были скрючены, когти из тьмы удлинились. Рука тряслась. Он удерживал её второй рукой — своей «человеческой» левой рукой, сжимая запястье «монструозной» правой так сильно, что, казалось, кость сейчас треснет.
Он останавливал сам себя.
По его лицу (если это можно было назвать лицом в тот момент — черты расплывались, как воск) текла черная субстанция, похожая на слезы, но это была просто нестабильная материя его тела.
— Ты... — выдохнул он. Голос звучал как скрежет тектонических плит. — Ты... пахнешь...
Он наклонился ниже. Он втянул воздух у её шеи, там, где билась жилка.
— ...горем.
Лира лежала неподвижно, глядя в его белые, пустые глаза.
— Ты хотел убить меня, — прошептала она. Это не было обвинением. Это была констатация факта.
Кассиан резко отстранился, словно она его ударила. Он упал назад, сидя на пятках, и наконец опустил руку. Тьма на его пальцах неохотно втянулась обратно.
— Хотел, — ответил он.
Он не стал лгать. Он не стал придумывать оправданий.
— Я хочу этого сейчас, Лира. Прямо сейчас. Каждая частица моей структуры требует, чтобы я вскрыл тебя и выпил твой резонанс. Ты даже не представляешь... какая это пытка. Слышать, как в тебе плещется жизнь, и не брать её.
Он поднял на неё взгляд. В его глазах начал возвращаться рассудок — звезды медленно проступали сквозь белизну голода.
— Почему? — спросила Лира. — Почему ты остановился?
Она села, придерживая больную руку. Голова кружилась.
— Ты сказал, что я — инструмент. Что я нужна тебе, чтобы найти Крещендо. Но ты мог бы найти другого. Ты мог бы выпить меня, стать сильнее и снести весь замок.
Кассиан усмехнулся. Это была страшная, кривая усмешка, обнажившая слишком много зубов.
— Мог бы, — согласился он. — Я мог бы поглотить весь этот город. Я мог бы стать богом, которого они так боятся.
Он потянулся и поднял с пола осколок черного стекла — кусок взорвавшегося Сердца-Прототипа. Он сжал его в кулаке, и стекло превратилось в пыль.
— Но тогда я остался бы один. Снова.
Он разжал пальцы, позволяя черной пыли просочиться сквозь них.
— Ты думаешь, это милосердие? — спросил он тихо. — Ты думаешь, я сохранил тебе жизнь, потому что ты мне нравишься? Или потому что у меня проснулась совесть?
Он покачал головой.
— Нет, Лира. Я сохранил тебя, потому что я — гурман.
Он подался вперед, и его лицо снова стало пугающе спокойным, красивым и холодным.
— Обычные души... они как вода. Они утоляют жажду, но в них нет вкуса. Амелия была сладкой, как сироп. Маркус — пресным, как хлеб. Но ты...
Он смотрел на неё так, словно разбирал на ингредиенты.
— Ты — сложная гармония. В тебе есть диссонанс. В тебе есть боль, которую ты не прячешь, а носишь как броню. Ты — редкая нота, Лира. Аккорд, который звучит раз в столетие.
Он протянул руку и на этот раз коснулся её. Не кожи, а волос. Осторожно, одним пальцем, он убрал прядь с её лба, открывая серебряную метку.
— Тратить такую ноту на один глоток... — прошептала он. — Это расточительство. Это варварство.
— Ты оставляешь меня на потом, — сказала Лира. Понимание осело в желудке тяжелым камнем. — Как вино в погребе.