Камертон на столе не выдержал. С сухим щелчком он раскололся на две части. Звук мгновенно прекратился, оставив после себя звон в ушах и запах озона.
Банки на полках успокоились. Свет перестал мигать.
Лира стояла над сломанным инструментом, тяжело дыша. Ее руки дрожали. Она сняла перчатку и посмотрела на свои пальцы — на коже остались красные следы от ожога, хотя кость не горела огнем. Это был холодовой ожог.
— Лира? — голос Элоди был тонким и дрожащим. — Ты меня пугаешь. Что ты услышала?
Лира медленно подняла взгляд. В ее глазах больше не было скуки или раздражения. В них зажегся холодный, острый огонек — смесь страха и профессионального азарта. Азарта некроманта, который всю жизнь копался в костях мелких грызунов и вдруг наткнулся на скелет дракона.
— Она не сбежала, — тихо сказала Лира. Ее голос был хриплым. — Амелия никуда не уезжала. Она все еще здесь.
— Где? В лазарете?
Лира посмотрела на осколки костяного камертона, которые уже начинали рассыпаться в серый прах, не выдержав контакта с запредельным резонансом.
— Нет, — ответила она, стягивая испорченную перчатку и бросая ее в мусорное ведро. — Она везде. Она в стенах. Она в полу. Кто-то расплел ее, Элоди. Кто-то сыграл ее до последней ноты и оставил только эхо.
— Ты хочешь сказать... она умерла?
— «Умерла» — слишком простое слово, — Лира подошла к шкафу и достала свой походный набор: отмычки, настроенные на частоту замков, и банку с «Молчанием Монаха» (для скрытности). — Ее стерли. И тот, кто это сделал, оставил автограф.
Она повернулась к соседке.
— Если хочешь жить, Элоди, запри дверь. И не открывай никому, чья музыка тебе не нравится.
— А ты? Куда ты?
Лира накинула пальто. Ей было страшно. Ей было до тошноты страшно, потому что та Вторая Партия, которую она услышала, была самым прекрасным и ужасным звуком в ее жизни.
— Я иду слушать, — бросила она, выходя в темный коридор. — Кажется, в «Элизиуме» наконец-то начали играть настоящую музыку.
Лира занесла услышанный интервал в блокнот и поставила рядом дату. Теперь у расследования была точка отсчета.
Большой Акустический Зал «Элизиума» был архитектурным чудом, созданным с одной-единственной целью: превращать голос одного человека в закон для тысячи.
Стены из белого мрамора уходили вверх, смыкаясь в купол, форма которого была рассчитана математиками и магами звука еще триста лет назад. Витражи, изображавшие Основателей с музыкальными инструментами в руках, не пропускали внешний шум, но усиливали внутренний. Пол был выложен плитами из резонирующего кварца, который передавал вибрацию голоса оратора прямо в подошвы обуви слушателей, заставляя их тела подчиняться ритму речи еще до того, как смысл слов доходил до сознания.
Сейчас Зал был полон, но в нем царила мертвая тишина.
Студенты стояли ровными рядами, разделенные по факультетам. Цветовая гамма мантий создавала строгий геометрический узор: бордовый — «Боевые», серебристый — «Иллюзионисты», зеленый — «Природники», и черный — немногочисленная группа Некромантов и Теоретиков, жавшихся к задним колоннам.
Лира стояла, скрестив руки на груди. Она не сняла перчатки, но была вынуждена снять наушники — протокол собрания запрещал «акустические барьеры». Без них мир обрушился на нее всей тяжестью коллективной тревоги.
Воздух был густым от напряжения. Слухи об исчезновении Амелии уже просочились в общежития, мутируя и обрастая чудовищными подробностями. Кто-то шептал о побеге, кто-то — о самоубийстве, кто-то — о том, что ее забрали «Теневые Жнецы» за долги. Этот шепот висел под куполом, как рой невидимых насекомых.
Внезапно свет в зале дрогнул и стал холоднее.
На возвышение в центре вышла Матрона Армония.
Матрона «Элизиума» была женщиной без возраста. Ее лицо, гладкое и холодное, напоминало фарфоровую маску. Седые волосы были убраны в сложную, архитектурно безупречную прическу, в которой поблескивали шпильки из небесного серебра. Она двигалась так, словно не касалась пола — плавно, без единого лишнего жеста. Ее мантия цвета полуночного неба поглощала свет.