— Как любимую симфонию, — поправил Кассиан. — Я хочу слушать тебя, Лира. Я хочу видеть, как ты звучишь, когда тебе больно, когда тебе страшно, когда ты побеждаешь. Я хочу выпить твою историю, а не просто твою энергию.
Это было извращенное признание.
Это была любовь в понимании существа, которое состоит из голода. Он любил её не как равную. Он любил её как еду, которая слишком красива, чтобы её есть сразу. Он хотел владеть ею. Наблюдать за ней. Играть с ней.
И в конце, когда игра закончится... он съест её.
Лира должна была быть в ужасе. Любой нормальный человек бежал бы отсюда, крича от страха.
Но Лира Воронова не была нормальной.
Она посмотрела на свою руку. На черный след.
Этот след теперь связывал их. Она чувствовала его голод в своей крови. И она понимала его. Потому что часть её — та темная часть, которую она прятала от мира — хотела быть присвоенной. Хотела принадлежать кому-то, кто видит её суть, даже если эта суть — вкусный ужин.
— Хорошо, — сказала она тихо.
Кассиан моргнул.
— «Хорошо»? — переспросил он.
— Я принимаю условия, — Лира подняла на него глаза. В них не было покорности жертвы. В них был вызов партнера. — Я буду твоей нотой, Кассиан. Я буду звучать для тебя. Но запомни одно.
Она сама потянулась к нему. Она взяла его за руку — ту самую, черную, страшную руку — и сжала её своими слабыми пальцами.
Холод обжег кожу, но она не отпустила.
— Музыка имеет свойство заканчиваться, — сказала она. — И иногда финал бывает таким громким, что глохнут даже боги. Если ты решишь съесть меня... убедись, что ты не подавишься.
Кассиан смотрел на их сцепленные руки. На бледную человеческую кисть и черную лапу монстра.
Уголки его губ дрогнули. На этот раз это была почти настоящая улыбка.
— Договорились, — сказал он. — А теперь вставай. У нас есть композитор, которого нужно лишить рук.
Он помог ей подняться.
На этот раз он не отдернул руку. Он держал её крепко, уверенно. Как держат оружие. Или как держат самое дорогое сокровище.
Лира стояла рядом с ним, чувствуя, как его тьма перетекает в неё, успокаивая боль, давая силы.
Они стояли посреди разрушенной лаборатории, два существа, заключившие пакт на крови и голоде.
Она больше не была просто студенткой. Она была Его. И это давало ей защиту, о которой она не могла и мечтать.
— Идем, — сказал Кассиан.
Они двинулись к выходу.
Лира прижимала к себе раненую руку, на которой навечно остался черный отпечаток — обручальное кольцо из небытия. Она знала, что это начало конца. Но впервые в жизни она не боялась финала. Потому что теперь она знала, кто будет держать её за руку, когда занавес упадет.
Глава 7. 4
Путь наверх, из чрева «Элизиума», был похож на всплытие с океанского дна. Давление реальности менялось с каждым метром. Воздух становился теплее, разряженнее, беднее на магию и богаче на запахи пыли и плесени.
Лира шла, прижимая левую руку к животу, как раненое животное. Она не чувствовала боли в предплечье — и это пугало её больше, чем любая агония.
Кассиан двигался впереди. Он больше не излучал тьму во все стороны, как поврежденный реактор. Он «собрался». Его сюртук снова выглядел безупречно черным, волосы лежали идеально, походка была плавной и бесшумной. Только если присмотреться, можно было заметить, что его тень на стенах катакомб ведет себя неправильно: она отставала на долю секунды, цеплялась за камни острыми углами, извивалась, как дым на ветру.
Он был сыт.
Не полностью — одной вспышки магии прототипа и касания к душе Лиры не хватило бы, чтобы утолить вековой голод, — но достаточно, чтобы вернуть контроль.
Они вышли в знакомый коридор под библиотекой. Здесь, в серой зоне между миром мертвых и миром живых, Кассиан остановился.
— Стой, — сказал он.
Лира замерла. Её ноги дрожали от усталости.
— Что? — спросила она. Голос был хриплым, чужим.
Кассиан повернулся к ней. В тусклом свете, пробивающемся из вентиляционной шахты, его лицо казалось высеченным из льда.
— Покажи руку, — приказал он.
Лира медлила. Ей не хотелось смотреть. Пока рука была прижата к телу, спрятана в складках пальто, она могла притворяться, что ничего непоправимого не случилось. Что это просто ожог. Что это пройдет.
Но ослушаться его она не могла. Не сейчас. Не после того, как он выпил кусок её жизни.
Она медленно вытянула левую руку вперед.
Рукав пальто и блузки был разорван в клочья. Кожа была обнажена от запястья до локтя.
Лира судорожно вздохнула.
Это было не просто пятно.
На бледной, почти прозрачной коже её предплечья отпечаталась рука. Черная, как смоль, с четкими контурами длинных пальцев и ладони. Это выглядело как татуировка, сделанная самой тьмой, или как гангрена, принявшая форму руки.