Но странное дело — она больше не чувствовала усталости.
Тьма Кассиана, попавшая в её кровь, действовала как стимулятор. Она чувствовала себя... хищником.
Мир вокруг казался более резким, более четким. Запахи стали острее. Звуки — отчетливее. Она слышала, как мышь скребется за стеной в десяти метрах от неё. Она слышала, как капает вода с потолка тремя этажами выше.
Она менялась.
Лира вышла в коридор общежития. Было раннее утро, предрассветный час, когда сон самый крепкий.
Она подошла к своей двери. Той самой, которую выбила вчера своим криком. Кто-то — наверное, завхоз — временно прислонил обломки двери к косяку, кое-как прикрыв проем.
Лира отодвинула доску и вошла внутрь.
В комнате было холодно. Ветер из разбитого окна выстудил помещение.
Лира не стала зажигать свет. Ей не нужен был свет. Теперь она видела в темноте — не глазами, а эхом. Контуры мебели светились для неё бледным, призрачным светом.
Она села на кровать, не раздеваясь.
Она посмотрела на свою руку. Задрала рукав.
В темноте черные вены на её руке слабо светились фиолетовым.
— Партнер по тьме, — прошептала она.
Она провела пальцем по черному отпечатку.
Внезапно в её голове, через этот новый канал связи, пробилась мысль. Не её мысль.
«Спи».
Это был приказ. Но в нем было что-то... почти заботливое. Как будто хозяин накрывает клетку с канарейкой тканью, чтобы птица успокоилась.
Лира закрыла глаза.
Впервые за много лет она заснула мгновенно. Ей не мешал шум замка. Ей не мешали крики мертвых.
В её голове, заполняя всё пространство, звучала Тишина. Тяжелая, плотная, безопасная тишина Кассиана, который стоял на страже в её разуме.
Она спала без сновидений.
А в это время в Оранжерее, в другом крыле замка, фигура в плаще заканчивала последние приготовления к новому акту трагедии, даже не подозревая, что охотник, которого они хотели создать, уже проснулся. И этот охотник спал в кровати Лиры Вороновой.
Глава 7. 5
Оранжерея «Элизиума» не спала. Она дышала.
Это было огромное сооружение из стекла и зеленой, окислившейся меди, пристроенное к южному крылу замка. Внутри царил вечный тропический полумрак, насыщенный влагой и запахом перезревших плодов, мокрой земли и ядовитой пыльцы.
Здесь выращивали не просто цветы. Здесь выращивали акустические резонаторы.
«Плачущие Ивы», чьи ветви издавали тихий, меланхоличный звон на ветру. «Кричащие Мандрагоры», которые сейчас спали в горшках, зарывшись в торф. «Орхидеи-Шептуны», поворачивающие свои мясистые бутоны вслед за любым движением.
В эту ночь Оранжерея была заперта. Но для Тени замки не были преградой.
Фигура в темном плаще с глубоким капюшоном двигалась между рядами экзотических папоротников.
Движения фигуры были странными. Неровными. Человек (а это был человек, несмотря на ауру смерти, окружавшую его) припадал на одну ногу. Его дыхание было тяжелым, хриплым, с влажным бульканьем в глубине груди, словно легкие были наполнены жидкостью.
Он остановился в центре главного зала, под куполом, сквозь который светила полная луна.
Здесь, среди буйства зелени, он готовил сцену.
Третий акт.
Жертва уже была здесь.
Молодой парень, студент факультета Природной Акустики. Он сидел на декоративной скамье, оплетенной плющом. Его голова была запрокинута назад, руки расслабленно лежали на коленях. Он выглядел бы спящим, если бы не неестественная бледность кожи и не то, что его рот был широко, до вывиха челюсти, открыт.
Тень подошла к телу.
Человек в плаще протянул руку. Рука дрожала. Это был не тремор страха. Это был тремор распада.
Он снял перчатку.
Кожа на его ладони была ужасающей. Она не была черной и звездной, как у Кассиана. Она была цвета гнилого мяса — серо-зеленая, покрытая язвами, из которых сочилась черная сукровица. Вены вздулись, напоминая корни ядовитого дерева, прорастающие сквозь плоть.
Магия, которую он использовал — украденная, сырая магия Пустоты, — убивала его.
Человеческое тело не было предназначено для того, чтобы быть проводником антиматерии. Каждый раз, когда он использовал «Симфонию», энтропия отъедала кусок от него самого. Гангрена души, переходящая в гангрену тела.
Но он не обращал внимания на боль. Боль была ценой. Боль была доказательством того, что он делает что-то великое.
— Тише... — прошептал он. Его голос сорвался на кашель. Он сплюнул на землю сгусток чего-то черного.
Он начал работать.
Это было садоводство, возведенное в ранг некромантии.
Он достал из складок плаща семена. Крошечные, светящиеся злым фиолетовым светом зерна «Лунной Белладонны» — растения, которое растет только на могилах убийц.