Глава 8.1
Утро после катастрофы в «Элизиуме» наступило не с рассветом, а с возвращением боли.
Лира проснулась от запаха гари. Сначала она подумала, что в замке пожар — последствия безумного концерта Юлиана. Но открыв глаза, она поняла, что запах исходит не из коридора. Он исходит от неё самой.
Её левая рука горела.
Лира сбросила одеяло и села на кровати. В сером предрассветном свете, просачивающемся сквозь разбитое окно, её рука выглядела как конечность мертвеца, которую забыли закопать.
Черный отпечаток ладони Кассиана на предплечье больше не был просто пигментацией. Он стал объемным. Кожа в этом месте втянулась, словно высохла, а черные вены, разбегающиеся от него вверх к плечу и вниз к пальцам, пульсировали.
Тук... шшш... тук... шшш.
Это был не стук крови. Это был звук пересыпающегося пепла.
Лира коснулась отпечатка правой рукой. Он был горячим, как угли. Контраст с её всегда холодным телом был пугающим.
— Доброе утро, монстр, — прохрипела она, чувствуя во рту металлический привкус.
В её голове, в затылочной доле, отозвалось низкое, довольное гудение. Кассиан проснулся вместе с ней. Или он вообще не спал, наблюдая за её снами, как скучающий зритель в кинотеатре.
Лира встала. Её тело ломило после вчерашней «Остеоакустики», но эта боль была привычной, человеческой. А вот то, что происходило с её восприятием, пугало по-настоящему.
Мир изменился.
Она слышала, как за стеной ворочается Элоди (или кто-то, кого подселили в соседнюю комнату). Но она слышала не просто шорох простыней. Она слышала намерение звука.
Звук шагов в коридоре был окрашен в серый цвет усталости.
Звук капающего крана был синим и безразличным.
Лира пошла в ванную, чтобы умыться. Она посмотрела в зеркало. Её зрачки были разного размера: левый, на стороне меченой руки, был расширен почти во всю радужку.
— Ты превращаешься, — сказала она своему отражению.
Она замотала руку свежим бинтом, скрывая черноту, натянула свитер с длинным рукавом и перчатку. Ей нужно было выйти. Ей нужно было проверить, как работает её новый инструмент.
Коридоры общежития гудели. Студенты просыпались, и вместе с ними просыпался страх.
После вчерашнего концерта атмосфера в «Элизиуме» напоминала осажденную крепость. Никто не смеялся. Группки шептались по углам, замолкая при приближении посторонних.
Лира вышла в главный коридор.
Она шла, опустив голову, но её «радар» работал на полную мощность.
— ...говорят, Ван Дорну выжгло мозг... — шепот справа.
Лира поморщилась. Это была правда. Шепот звучал как сухой треск ветки. Чистый, честный звук слуха.
— ...это она. Некромантка. Я видела, как она смотрела на него... — шепот слева.
Страх. Искренний, животный страх. Он звучал как низкая нота виолончели. Это было неприятно, но не больно. Люди боялись её, и они были честны в своем ужасе.
Лира вошла в столовую.
Огромный зал был полон, но непривычно тих. Звон приборов казался оглушительным.
Когда Лира появилась в дверях, ближайшие столы замолчали. Тишина расходилась от неё кругами, как волны от камня. На неё смотрели сотни глаз.
Взгляды были тяжелыми, колючими. Ненависть. Подозрение. Ужас.
Лира глубоко вздохнула. Все эти эмоции были настоящими. Они создавали гармоничный, пусть и мрачный, фон. Её рука под бинтом была спокойной. Кассиан в её голове молчал, лишь изредка посылая импульсы холодного любопытства.
Она взяла поднос и направилась к раздаче.
— Лира!
Голос прозвучал слишком звонко, слишком высоко. Он разрезал густую атмосферу страха, как скальпель.
К ней подошла Селестина — староста курса Целителей. Идеальная девочка с золотистыми локонами и значком отличия на груди. Она всегда была доброй. Профессионально доброй.
Селестина преградила ей путь. На её лице сияла улыбка — широкая, полная сочувствия и света.
— Боже мой, ты выглядишь ужасно, — сказала она, и в её голосе было столько меда, что можно было увязнуть. — Мы все так переживали. После того, что случилось с Юлианом... Матрона сказала, тебя допрашивали. Ты в порядке, милая?
ВИЗГ.
Реакция была мгновенной и сокрушительной.
Лира выронила поднос.
Её согнуло пополам, словно её ударили в живот ломом. Левая рука вспыхнула такой болью, что у Лиры потемнело в глазах.
Это был не ожог. Это был звук.
Слова Селестины — «милая», «переживали», «в порядке» — для ушей Лиры прозвучали как скрежет пенопласта по мокрому стеклу, усиленный через мегафон.
Это была Ложь.
Абсолютная, дистиллированная, черная ложь.
Улыбка Селестины была фальшивой маской. Внутри она ненавидела Лиру. Она желала ей смерти. Она упивалась тем, что «выскочку-некромантку» наконец-то прижали.