— Изолировать! — рявкнул Векс, которого слова Крещендо убедили окончательно. Страх перед непонятной меткой пересилил логику. — В карцер! В «Нулевую Камеру»! И наденьте на неё намордник! Я не хочу слышать ни звука!
Маг набросил на рот Лиры кляп из магической ткани, которая глушила любые звуки.
Лиру поволокли к выходу.
Она не сопротивлялась. Она смотрела на Крещендо.
Старый архивариус смотрел на неё в ответ. И когда её тащили мимо него, он одними губами, беззвучно, произнес:
«Ты — моя».
Он принял вызов.
Лиру вытащили из Оранжереи в холодное утро.
Её тащили по гравию, потом по коридорам. Студенты шарахались.
Но внутри, в своей голове, Лира не была повержена.
У неё был диагноз.
«Падальщик».
Теперь она понимала психологию врага. Крещендо не был творцом. Он был завистливым подражателем. Он собирал мусор — чужие души, чужие страхи — и лепил из них голема.
А значит, у него был комплекс неполноценности.
Он хотел быть изысканным. Он хотел, чтобы его считали равным Кассиану.
И именно на этом она его поймает.
«Ты слышал его, Кассиан?» — спросила она мысленно, пока её заталкивали в узкую камеру карцера.
«Слышал», — ответил монстр. — «Он хочет сыграть дуэтом. Он хочет сравнить, чья музыка громче».
«Мы дадим ему этот шанс», — пообещала Лира.
Дверь карцера захлопнулась. Щелкнули магические замки.
Лира осталась в темноте. С кляпом во рту, со связанными руками.
Но она улыбалась под тканью кляпа.
Потому что у неё оставался козырь. Элоди.
Элоди видела арест. Элоди видела метку. И Элоди знала свою роль. Сейчас, пока все внимание приковано к «пойманной убийце», маленькая серая мышь должна была сделать свой ход.
Партия переходила в эндшпиль. И Лира знала: чтобы выиграть у Падальщика, нужно притвориться трупом.
Она сползла по стене и закрыла глаза, позволяя тьме Кассиана укутать её, как одеяло.
— Жди, — мысленно сказала она ему. — Скоро мы начнем представление.
Глава 8.5
«Нулевая Камера» карцера «Элизиума» была спроектирована не для удержания тела, а для деконструкции разума.
Это был каменный мешок три на три метра, вырубленный в скале глубоко под уровнем подвалов. Здесь не было ни окон, ни мебели — только холодный, влажный пол и ведро в углу. Стены были покрыты мхом, который светился слабым, болезненным фосфоресцирующим светом, давая ровно столько освещения, чтобы заключенный мог видеть свои собственные руки и не мог забыться в спасительной темноте.
Но главным инструментом пытки была акустика.
Стены камеры были неровными, покрытыми множеством мелких выступов и впадин. Они были спроектированы так, чтобы отражать любой звук, произведенный внутри, многократно усиливая его и возвращая обратно с задержкой в долю секунды.
Это называлось «Эхо Безумия».
Если ты вздыхал, стена вздыхала в ответ, но громче и с визгливым обертоном. Если ты шевелился, шорох одежды превращался в скрежет, как будто по полу тащили мешок с костями.
Лира сидела в центре камеры, стараясь не двигаться.
Кляп у нее изо рта вытащили перед тем, как захлопнуть дверь, но руки оставили связанными за спиной магическими путами. Черная рука, скрытая под грязным бинтом, горела огнем.
Она дышала через нос, медленно и поверхностно, чтобы не провоцировать эхо.
Ш-ш-ш... — отвечали стены на каждый ее вдох. Ш-ш-ш...
Это было похоже на то, как будто в камере с ней сидела тысяча змей.
«Держись», — голос Кассиана в ее голове был единственным звуком, который не искажался стенами. Он звучал чисто, холодно и твердо, как стальной стержень. — «Не слушай камни. Слушай меня».
— Я слушаю, — прошептала Лира одними губами.
«Я слышу шаги», — предупредил Кассиан. — «Кто-то идет. Один человек. Легкая походка. Неровное сердцебиение».
Лира напряглась. Охрана? Палач?
Лязгнул засов. В акустике камеры этот звук прозвучал как взрыв гранаты. Лира инстинктивно вжала голову в плечи, зажмурившись от боли в ушах.
Тяжелая железная дверь со скрипом отворилась.
В проеме, на фоне яркого света из коридора, стояла маленькая фигура.
Лира сощурилась.
Это был не Векс. Не стражник.
Это была Элоди.
Она вошла в камеру, держа в руках поднос с кувшином воды и куском хлеба. Дверь за ней осталась приоткрытой, и в щели Лира увидела тень охранника, который пропустил посетительницу.
Элоди выглядела плохо. Ее лицо было серым, глаза покраснели. Она дрожала, и вода в кувшине плескалась, ударяясь о стенки.
Она поставила поднос на пол, стараясь не шуметь, но стук керамики о камень все равно разлетелся по камере многократным, издевательским эхом.
— Лира... — прошептала Элоди.