Игра перешла в финальную стадию. Ловушка была придумана. Осталось только положить в неё самый лакомый кусочек власти и ждать, когда крыса щелкнет зубами.
Глава 10.1
В «Безэховой Камере» время не текло; оно стояло, как вода в зацветшем пруду. Здесь, на вершине самой высокой башни «Элизиума», всегда царила вечная, стерильная ночь. Проекции мертвых галактик на стенах вращались с гипнотической медлительностью, а холод был не просто температурой, а физическим состоянием материи — отсутствием движения атомов.
Лира сидела за столом, высеченным из цельного куска черного хрусталя. Единственным источником света в этом храме тьмы была тусклая магическая лампа, которую она принесла с собой. Её болезненный, желтоватый луч выхватывал из полумрака лист пергамента, чернильницу и дрожащую руку девушки.
Она писала свой собственный смертный приговор. Или, если повезет, приглашение на казнь для своих врагов.
Лира была истощена до предела. Её тело, пережившее спуск в катакомбы, «Остеоакустику» и ментальное слияние с монстром, держалось исключительно на упрямстве и той темной энергии, что теперь текла в её венах вместо адреналина. Сломанные ребра ныли при каждом вдохе — тупая, зубная боль в груди, напоминающая, что она всего лишь хрупкий мешок с костями и водой.
Кассиан стоял у «окна» — прозрачного сегмента стены, за которым разворачивалась спираль Туманности Андромеды. Он стоял спиной к ней, заложив руки за спину, неподвижный, как статуя из обсидиана. Его сюртук, казалось, был сшит из теней, которые поглощали скудный свет лампы.
— Ты используешь неверный синтаксис, — произнес он, не оборачиваясь.
Его голос не прозвучал в воздухе. Он возник прямо в центре черепа Лиры, минуя ушные раковины. Холодный, ментальный шепот, от которого по позвоночнику пробегали мурашки.
— Верес был академиком, а не поэтом. Он не писал «страх», он писал «дестабилизация психоэмоционального контура».
Лира дернулась от неожиданности, и перо оставило на бумаге уродливую кляксу.
— Я пытаюсь подделать его безумие, а не грамматику! — огрызнулась она вслух. Её собственный голос в этой идеальной акустике прозвучал плоско, жалко и слишком громко. — Матрона должна поверить, что Верес был параноиком. Что он написал этот "Страховой Протокол" за неделю до ритуала, на случай, если эксперимент выйдет из-под контроля
Она вернулась к тексту, стараясь унять дрожь в пальцах.
Это была подделка высшего класса. Лира использовала знания, полученные в Лаборатории №1, чтобы создать недостающее звено в истории «Элизиума». Священный Грааль для любого властолюбца.
«Дневник Вереса. Том 3. Запрещенные протоколы».
Лира макнула перо в чернила, смешанные с каплей собственной крови для создания ложного магического следа.
«Связь с Резонатором осуществляется через Ключ-Камертон,» — выводила она, копируя резкий, угловатый почерк Основателя. — «Но любая связь двусторонняя. Если Ключ может приказать Сущности замереть, то Сущность может, при определенной частоте, разрушить Ключ. Я разработал контр-заклинание. "Ритуал Расторжения". Если сыграть эту последовательность в месте с идеальной акустикой — в Центральном Архиве, — связь прервется. Ключ станет бесполезным куском металла. А Резонатор обретет свободу воли».
Это была ложь. Чистой воды выдумка. Но это была ложь, завернутая в правду, которую они узнали внизу.
— Мне нужно состарить бумагу, — пробормотала Лира, откладывая перо. — Чернила слишком свежие. Они пахнут химией, а должны пахнуть веком тления в сыром подвале.
Кассиан медленно повернулся.
Он подплыл к столу — не пошел, а именно подплыл, его ноги висели в паре сантиметров от пола. В своем истинном доме он игнорировал гравитацию так же, как игнорировал человеческую мораль.
Он посмотрел на лист пергамента своими черными провалами глаз.
— Энтропия, — сказал он.
Он снял перчатку с правой руки. Его бледные, длинные пальцы, под кожей которых пульсировала тьма, зависли над текстом.
Лира почувствовала, как воздух вокруг стола стал сухим и ломким. Кассиан не использовал заклинание. Он просто захотел, чтобы время для этого куска материи ускорилось. Он применил свою природу — природу пожирателя.
Бумага под его рукой начала желтеть. Края свернулись, став коричневыми и хрупкими, как осенние листья. Чернила впитались глубже, выцвели, приобретя тот самый бурый оттенок засохшей артериальной крови, который так ценился коллекционерами древностей. За секунду документ постарел на сто лет.
— Идеально, — выдохнула Лира. Она осторожно, чтобы не рассыпать ветхий лист, свернула его в трубочку.