После собрания предстояло найти кабинет сольфеджио. Карта Макса кончалась на аудитории 207. Анна стояла в коридоре, в потоке студентов, чувствуя себя щепкой в бурной реке. Она слышала, как мимо пробегают, сталкиваются, смеются. Кто-то толкнул её плечом, даже не извинившись.
— Извини, — пробормотала Анна в пустоту, хотя вины её не было.
И тут она вспомнила про навигатор. Достала его из-под куртки, нажала кнопку. Короткая вибрация — препятствие прямо. Она сделала шаг в сторону, нажала снова. Две вибрации — препятствие слева. Стена. Значит, идти вдоль неё. Она пошла, медленно, нащупывая тростью открытые двери. Проблема была в том, что навигатор не различал людей. Он вибрировал, предупреждая о любом объекте. И он вибрировал почти безостановочно.
— Ты куда прешь? — раздался грубоватый голос, когда она едва не столкнулась с кем-то.
— Простите, я ищу триста двенадцатую, — сказала Анна, чувствуя, как горит лицо.
— На этаж выше. Лестница вон там.
Она развернулась и пошла в указанном направлении. Лестницу нашла легко. И тут её трость наткнулась на что-то мягкое и живое, что издало тонкий писк.
— Ой!
— Извините! — Анна отпрыгнула.
— Да ничего, — сказал голос, молодой, женский. — Я тоже не смотрела куда иду. Ты на сольфеджио?
— Да.
— И я. Давай вместе. Меня Катя зовут.
Катя не предложила руку. Она просто пошла рядом, немного впереди, комментируя: «Сейчас дверь, приоткрыта», «Ой, тут ведро, обходи». И главное — она не молчала. Она болтала о том, какой строгий преподаватель по сольфеджио, о том, как она боится диктантов, о том, что в буфете, говорят, вкусные сосиски в тесте. Эта обычная, бытовая болтовня была для Анны дороже любой помощи.
В аудитории сольфеджио пахло мелом, старым деревом и сосредоточенностью. Анна села за первую парту, положив перед собой брайлевский прибор и специальную бумагу. Катя села рядом, с любопытством наблюдая, как Анна быстро и точно настраивает металлическую линейку с прорезями.
Преподаватель, сухой и резкий мужчина по фамилии Голубев, начал занятие без предисловий.
— Первый диктант. Одноголосный. Такт на четыре четверти. Пишите в тональности соль мажор. Внимание.
Он сел за расстроенное пианино у стены и отбил такт. Первые ноты мелодии, простой, но с хитрой ритмической фигурой, заполнили тишину. Анна погрузила стилос в первую прорезь. Кончик инструмента с лёгким щелчком пробил бумагу, оставляя с обратной стороны выпуклую точку. Её пальцы левой руки скользили по строке, контролируя позицию. Она не думала. Она просто записывала музыку, которая лилась в уши, переводя её на свой таинственный, тактильный язык. Скоростное тиснение точек сливалось в ровный, почти механический стрекот.
Рядом Катя нервно чиркала карандашом, зачёркивала, вздыхала. Через две минуты Голубев закончил.
— Сдаём.
Анна аккуратно отложила стилос, провела пальцами по последней строке, проверяя. Она была уверена. Катя протянула свою работу с бормотанием: «Кажется, я накосячила с пунктиром…»
Голубев собрал листы с первых рядов, дошел до Анны. Она протянула ему свой лист — плотный, испещрённый с одной стороны точками-вмятинами, с другой — выпуклыми бугорками. Он взял его, и Анна услышала лёгкое шуршание бумаги, а затем — затянувшуюся паузу.
— Романова, — сказал он наконец, и в его обычно бесцветном голосе появилась плохо скрываемая досада. — Это что?
— Диктант, Павел Александрович.
— Я вижу, что это диктант. Но я не вижу, *что* там написано. Я не читаю по Брайлю.
В аудитории стало тихо. Анна почувствовала, как на неё снова уставились десятки глаз. Жар ударил в лицо. Она предусмотрела всё — прибор, бумагу, диктофон для лекций. Но не предусмотрела этой, такой очевидной, вещи: преподаватель не владеет её шрифтом.
— Я… я могу продиктовать, — тихо сказала она, сжав руки под партой.
— Продиктовать, — повторил Голубев, и это прозвучало как приговор её системе. — У нас сорок пять минут пары, Романова. Я не могу тратить время на персональную диктовку для каждого. На экзаменах и зачётах вам нужна будет стандартная нотация. Её читает любой преподаватель. Её видит комиссия.
Он положил её лист обратно на парту. Звук был негромкий, но для Анны он прозвучал как хлопок дверью.
— Вы написали быстрее всех, это я оценил на слух, — продолжал он, и в его тоне появилась деловая, безжалостная резкость. — Но скорость — не главное. Главное — результат, который я могу проверить. Ваш слух, что надо. А вот с приведением знаний к общепринятому формату придётся заморачиваться. И изучать обычную нотную грамоту, не только брайль. Иначе как вы будете работать с концертмейстером? Как будете читать новые партитуры?