Она шла, и постепенно страх стал отступать, уступая место чему-то новому — острому, почти пьянящему чувству свободы. Она была одна. Не ученица, не дочь, не сестра, не «слепая девушка». Она была просто человеком, идущим по парку в субботу. Её трость отстукивала ритм её шагов, чёткий и уверенный. Она начала замечать детали: как меняется звук её шагов на асфальте, на плитке, на гравийной дорожке. Как ветер доносит обрывки чужих разговоров: «…купи мороженое…», «…встретимся у лодок…», «…я тебе говорил!..».
Она нашла скамейку у фонтана по шуму воды. Шум был не просто фоном — он был многослойным: тяжёлые капли от центральной струи, мелкое, игривое брызганье по краям, гул падающей воды в чашу. Она села, достала телефон.
— Мам, я у фонтана. Всё хорошо.
— Слава Богу, — выдохнула в трубку Марина. — Там не слишком людно?
— В самый раз. Красиво. Я посижу немного.
— Хорошо. Будь осторожна.
Анна положила телефон в сумку и откинулась на спинку скамейки, подставив лицо солнцу. Она просто сидела и слушала парк. Это была невероятная, сложная, живая симфония. Дети визжали от восторга где-то на площадке. Пожилая пара медленно проходила мимо, обсуждая, куда поставить новую скамейку на даче. Где-то играла гитара — неуверенно, с ошибками, но искренне. Шептались влюблённые на соседней скамейке. Лаяла собака. Звук приближающихся шагов — тяжёлых, мужских — и лай стих, сменившись вилянием хвоста и одобрительным: «Молодец, Рекс!».
Анна улыбнулась. Она была внутри этой симфонии. Не наблюдателем, а частью. Её белая трость, прислонённая к скамейке, была не символом ограничений, а её пропуском в этот мир. Потому что, не видя его, она слышала его лучше, острее. Она слышала жизнь.
Она просидела так, может, полчаса. Потом решилась на большее. Она встала и пошла не к выходу, а вглубь парка, к запаху скошенной травы и звуку волн. К набережной. Дорогу ей подсказывали звуки: чем ближе к воде, тем прохладнее становился воздух, тем громче был крик чаек и однообразный, успокаивающий шум волн, накатывающих на бетонные плиты.
Она вышла к воде. Ветер стал сильнее, трепал её волосы и платье. Она стояла, лицом к огромному, дышащему пространству. Она не видела блеска солнца на воде, но чувствовала его тепло на коже и слепящее белизной пятно где-то там, за закрытыми веками. Она не видела паруса, но слышала, как они хлопают на ветру где-то вдалеке. Это было величественно. Она расправила плечи и глубоко вдохнула солёный, свежий воздух.
Обратный путь уже не был испытанием. Он был… лёгким. Она шла тем же маршрутом, но теперь её шаги были шире, трость в её руке — не щупом, а уверенным посохом путешественника. В подземном переходе она уже не боялась эха. Она прошла его, как свою территорию.
Дома её ждала мама с неизбежным чаем и расспросами. Но теперь Анна отвечала не односложно.
— А ещё, — сказала она, откусывая пирожок, — у фонтана сидела пара. Он всё пытался её поцеловать, а она говорила: «Вася, не приставай, люди смотрят». А потом они всё равно целовались. Я слышала.
Марина засмеялась, и в её смехе наконец-то расслышалась не тревога, а радость.
— И что, не стеснялись?
— А я, — с достоинством сказала Анна, — делала вид, что не слышу. Как все порядочные люди в парке.
Вечером, засыпая, Анна думала не о парке, а о завтрашнем дне. Завтра была лекция Олега Сергеевича. И сейчас, после этого дня, после этого чувства свободы и силы, она думала о нём иначе. Он был не недосягаемым идеалом. Он был частью этого большого, шумного, сложного мира, в который она сегодня вступила как полноправная гражданка. И она хотела принести ему в дар не свою уязвимость, а свою новую, только что обретённую силу. Не знала как. Но хотела.
Глава 10: Семейный совет по любви
Воскресенье в семье Романовых всегда имело свой, особый темп — медленный, сиропный, наполненный запахами долгой готовки и звуками неторопливых разговоров. Но сегодня к обычному гаму добавилась новая нота: нервное, птичье щебетание. Его источником была девушка по имени Алиса, которую Максим впервые привёл на официальный семейный ужин.
Анна, сидя в своей комнате и разучивая партию, слышала сквозь стену весь этот спектакль. Звонкий, чуть слишком громкий смех Алисы. Успокаивающий баритон Макса. Одобрительные, но настороженные реплики мамы. Нейтрально-доброжелательные вопросы папы. И восторженный шепот Софии: «У неё такие классные серёжки!».