— Знаю, — выдохнула она. — Просто позволь мне иногда… ну, волноваться. Это моя работа.
На пороге в прихожей Максим уже надевал кроссовки.
— Эй, Ань, — позвал он. — Если поступишь, я тебе в подарок напишу программу-навигатор по колледжу. Будешь как терминатор — сканировать помещение на предмет свободных мест в аудитории.
— Только чтобы он не говорил голосом Арнольда, — попросила Анна, натягивая куртку и находя рукав с первого раза. — Это сбивает с творческого настроя.
Она взяла свою белую трость, лёгкую и прочную, знакомую, как продолжение руки. Утро закончилось. Начинался день, первый в череде многих, которые должны были привести её к порогу той самой, «обычной» жизни. А за спиной, на кухне, ещё звучали отголоски их семейной симфонии — взволнованный шёпот матери, успокаивающий бас отца, звон посуды и смех сестры. Её самый главный и самый надёжный аккомпанемент.
Глава 2: Репетиция с аккомпанементом страха
Воздух в гостиной был густым от сосредоточенности и запаха старого паркета, прогретого слабым апрельским солнцем. Анна сидела за пианино, спиной к большой комнате, но прекрасно чувствовала присутствие слушателей. Справа, на диване, дышала чуть громче обычного мама. Прямо за её спиной, в дверном проёме, замер папа — он всегда слушал, прислонившись к косяку. Где-то у окна, наверное, сидела София, стараясь не шуршать фантиком. Максим сегодня был в институте, и его поддерживающее молчание Анне вдруг очень не хватало.
У рояля, сбоку, находилась Елизавета Петровна. Репетитор по вокалу, женщина с голосом колокольчика и привычкой бесконечно жалеть.
— Ну, Анечка, начинаем? — прозвенел её голос, и Анна мысленно поморщилась. Это «Анечка» всегда звучало так, будто её собирались накормить манной кашей с ложечки. — Сегодня будем пробовать арию из «Волшебной флейты». Царицы Ночи. Это очень сложно, но ты у нас такая способная!
«У нас». Как будто Анна была их общим, немного хрупким, проектом.
— Я готова, — сухо сказала Анна.
Она положила пальцы на клавиши, нашла нужную октаву по памяти, по едва уловимым сколам на поверхности одной из чёрных клавиш. Она пела эту арию сотни раз в своей комнате. Она знала её как свои пять пальцев, которые сейчас мягко касались тёплой слоновой кости. Это была музыка ярости, боли и невероятной силы. Не «Анечкина» музыка.
Она начала. Первые ноты вырвались чисто, мощно, заполняя пространство. Она чувствовала, как вибрирует воздух, как отзывается её собственное тело, становясь частью инструмента. Она не просто пела — она проживала каждую фразу, каждая нота была эмоцией, выкованной из страха, гнева и этой вечной, глухой тоски по нормальности. Она пела о мести, а мстила за каждый взгляд жалости, за каждое «ой, как жаль», за каждое мамино «дай я тебе помогу», когда помощь не нужна.
И вот подходила кульминация, пассаж, который должен был взлететь вверх, как лезвие. Она сделала вдох, собралась… и вдруг голос дрогнул. Слегка, почти неуловимо, сбился на четверть тона. Для обычного уха это была бы мелочь. Для абсолютного слуха Анны — катастрофа.
Она резко оборвалась. Тишина, наступившая после, была оглушительной.
— Ничего, ничего страшного! — тут же защебетала Елизавета Петровна. — Ты старалась, ты молодец! Для девушки в твоём положении это невероятный результат! Это же суперсложная вещь!
Слово «положении» повисло в воздухе, как ядовитый газ. Анна сжала кулаки.
— Я фальшиво взяла верхнее «фа», — сквозь зубы произнесла она. — Это не «ничего». Это ошибка.
— Анечка, не надо так строго к себе. Ты…
— Хватит!
Анна встала так резко, что табурет скрипнул. Она повернулась в сторону голосов, её невидящие глаза были широко открыты, в них стояли слёзы бессильной ярости.
— Хватит называть меня «Анечкой»! Хватит говорить «в твоём положении»! Я не в «положении», я — здесь! И я хочу петь идеально, а не «хорошо для…»!
— Анна! — испуганно воскликнула Марина.
— Нет, мама! Всё! — голос Анны сорвался, в нём послышались надрывные, детские нотки, которых она так стыдилась. — Я устала! Я устала быть вашей вдохновляющей историей! Вашей особенной дочерью, которая «молодец, что вообще что-то делает»! Я не хочу, чтобы меня хвалили за то, что я встала с кровати и пошла на кухню! Я хочу, чтобы меня ругали за фальшивые ноты! Я хочу поступать в колледж не как «слепая девочка с талантом», а как абитуриентка Романова! Которая может! Которая справится! Которая… которая…
Она задыхалась. Слёзы потекли по щекам, горячие и горькие. Она ненавидела себя за эти слёзы, за эту слабость, которую выставила напоказ.