По дороге домой она не слышала города. Она шла на автопилоте, её мысли метались, как пойманные в клетку птицы. Она была на вершине — её приняли, её талант признали, её обожали как заводилу. И один миг, одна глупая попытка танца, обрушил всё. Она снова оказалась по ту сторону стекла. Пение, шутки, музыка — всё это было её территорией. Танец, спорт, любое спонтанное движение в пространстве — территория других. Зрячих.
Дома её встретила Марина с очередным пирогом.
— Ну как день? — спросила она, и по звуку её шагов Анна поняла, что мама в хорошем настроении.
— Отлично, — бодро солгала Анна. — У нас была… мини-вечеринка в колледже.
— Вот здорово! Видишь, я же говорила, всё наладится!
— Да, — сказала Анна и прошла в свою комнату, закрыв дверь.
Она села на кровать, сжала руки в кулаки. Злость была тупой, бессильной. Злость на себя. Почему она не смогла просто расслабиться? Почему её тело предало её? Почему этот дурацкий, примитивный танец оказался сложнее арии Царицы Ночи?
Она включила диктофон, нашла запись последней лекции Олега Сергеевича. Его голос, низкий и уверенный, полился в тишине комнаты. Он говорил о Скрябине, о его поисках синтеза искусств, о мечте объединить музыку, цвет, танец в едином мистическом действе.
«…он верил, что искусство будущего будет тотальным, вовлекающим все чувства, стирающим границы между творцом и зрителем…»
Анна выключила запись. Стирать границы. Какая ирония. Он говорит о синтезе, о тотальности. А она не может синтезировать даже простое движение в такт музыке со своими друзьями. Её искусство было глубоким, но односложным. Оно жило только в одном измерении — в звуке. И иногда, как сегодня, это чувствовалось как страшная неполноценность.
Она прилегла, уткнувшись лицом в подушку. Сегодняшний день был похож на её любимую музыку: начинался мощным, радостным крещендо, а заканчивался тихим, щемящим, минорным разрешением. И в этой тишине отчётливо звучал один вопрос: можно ли быть душой компании, если твоя собственная душа навсегда прикована к одному, единственному способу восприятия мира? Или её удел — быть блестящим солистом, но всегда в стороне от общего, шумного, танцующего хора жизни?
Глава 12: Неуместный комплимент
Лекции Олега Сергеевича стали для Анны чем-то вроде мысленного спа-салона: час чистого, концентрированного интеллекта, где не было места жалости, снисхождению или дурацким танцам. Только музыка, история и его голос, ведущий её сквозь лабиринты смыслов. Она готовилась к ним, как к концертам, проверяя заряд диктофона, раскладывая брайлевские материалы. В среду у них была практика — разбор вокальных партий из оперных сцен. И Анна решилась.
Она подошла к нему после занятия, когда основная толпа студентов уже выплеснулась в коридор. Он сидел за роялем, перелистывая какие-то ноты. Звук страниц был резким, быстрым.
— Олег Сергеевич, можно вопрос?
Он не обернулся, только перестал листать.
— Да, Романова.
— По партии Кармен… в сцене с Хозе. Здесь, на словах «Но если я тебя люблю»… — она приблизилась, протянула ему свою брайлевскую партитуру, но, конечно, он не взял. — Мне кажется, или здесь должна быть не просто страсть, а ещё и насмешка? Она же играет с ним, как кошка с мышкой?
Олег Сергеевич наконец повернулся на табурете. Анна услышала скрип дерева.
— Вы не просто кажетесь, вы абсолютно правы, — сказал он, и в его голосе она уловила лёгкую, одобрительную удивлённость. — Это ключевой момент. Она дразнит. В её голосе должна быть металлическая нотка, холодок. Вы слышите это?
— Да, — уверенно сказала Анна. — Как лёд в шампанском. Игриво, но обжигающе.
Он замер на секунду.
— Точная метафора. Держитесь этого. В следующий раз покажете.
Он снова отвернулся к нотам, явно закрывая разговор. Но для Анны этого было достаточно. Он сказал «точная метафора». Он говорил с ней как с коллегой. Она ушла на крыльях, и эти крылья несли её через весь день, несмотря на занудное сольфеджио и кислые сосиски в буфете.
Крылья подрезали после последней пары. Она ждала Катю у выхода, переминаясь с ноги на ногу, тростью выписывая на асфальте невидимые узоры счастья. К ней подошёл Артём, однокурсник, пианист. Он был симпатичным, уверенным в себе и, как выяснилось, обладателем изысканного художественного вкуса.
— Привет, Анна, — сказал он, и в его голосе всегда была слащавая, певучая нотка, которая резала ей слух.
— Привет, — коротко ответила она, надеясь, что он пройдёт мимо.
Но он не прошёл. Он задержался.
— Слушай, я давно хотел сказать… — он сделал драматическую паузу. — У тебя такие… невероятно красивые глаза. Просто… потрясающие. Глубокие. Невидящие.