Марина металась между плитой и холодильником, пытаясь накормить дочь хоть чем-то «полезным для нервов», что в её понимании означало творожную запеканку и литр какао.
— Анечка, может, не пойдёшь сегодня? Позвони, скажешь, что нездоровится…
— Я здорова, — отрезала Анна, отодвигая полную тарелку. — Просто не хочу есть.
Максим перехватил взгляд отца и едва заметно мотнул головой в сторону прихожей: мол, делай что-нибудь. Алексей отложил газету, вздохнул — тот самый, долгий, означающий «опять я крайний» — и встал.
— Анна, одевайся. Пойдём.
— Куда? — насторожилась она.
— На прогулку. Мне нужно в аптеку за угол. Составишь компанию.
Это был не приказ, но и не просьба. Это была констатация факта. Анна, нехотя, но покорно, потянулась за курткой. Марина хотела что-то сказать, но Алексей остановил её взглядом. Молчаливым, но железным.
На улице стояла типичная осенняя погода — серая, влажная, с ветром, который забирался под одежду. Они шли молча. Алексей не предлагал руку, просто шёл рядом, его шаги — ровные и тяжёлые — служили ей звуковым маяком. Они дошли до круглосуточной аптеки, он зашёл внултрь, купил что-то, положил в карман. Потом взял её под локоть и повёл не домой, а в другую сторону.
— Пап, мы куда?
— Мороженое есть будем.
Он привёл её в маленькое, давно знакомое кафе-мороженое «У Анжелики». Здесь всегда пахло вафельными стаканчиками и сладким сиропом. Они сели за столик у окна. Алексей ушёл к стойке, вернулся с двумя шариками в вафельных рожках. Положил один перед ней.
— Держи. Клубничное, твоё.
Анна взяла рожок. Холодок мгновенно пробрал пальцы. Она молча облизнула верхушку. Сладко, кисло, холодно. Папа тоже молча ел своё. Не было никаких «давай поговорим», «расскажи, что случилось». Было только мороженое и его спокойное, размеренное присутствие.
Они ели. Анна чувствовала, как ледяная сладость медленно тает на языке, замораживая комок обиды в горле. Шум улицы за стеклом был приглушённым. Папа доел свой рожок, смял салфетку, откинулся на спинку стула.
— Я, когда учился в ординатуре, — начал он так же неспешно, как ел мороженое, — влюбился. Не в маму, — уточнил он, и Анна услышала лёгкую улыбку в его голосе. — В ассистентку профессора. Умная, красивая, ходила в белом халате, как ангел во спасение. Я неделю собирался с духом, чтобы пригласить её в кино. Составлял речь. Репетировал перед зеркалом.
Анна перестала есть, слушая.
— И вот, настал день. Я подошёл, весь такой красивый, и выдал заготовленную тираду. Про её глаза, про ум, про то, как она вдохновляет. А она посмотрела на меня и говорит: «Алексей, вы сегодня дежурный по палате №7. У пациента Петрова температура. Идите, измерьте». И ушла.
Анна не сдержала короткого смешка.
— То есть?
— То есть я облажался. С треском. Потому что говорил не ей, а какому-то придуманному мной образу. Говорил то, что, как мне казалось, должно было прозвучать «красиво». А она в тот момент думала о температуре Петрова и о том, что у неё свидание с другим ординатором после смены. — Он помолчал, отпил воды. — Этот твой Артём… он облажался примерно так же. Только хуже. Потому что я был просто глупым мальчишкой. А он — глупым мальчишкой со штампом в голове «как говорить со слепыми». Он говорил не тебе. Он говорил шаблону. Бедняга, даже не понял, в чём провинился.
Анна сидела, сжимая в руках уже подтаявшее мороженое. Папин рассказ был как бальзам. Он не утешал. Он просто показывал: все через это проходят. Все говорят глупости. Просто с ней — эти глупости имеют особый, ядовитый привкус.
— Но это больно, — тихо сказала она, и голос её дрогнул.
— Знаю, — просто ответил Алексей. — Больно, когда тебя не видят. Видят что-то другое. С этим ничего не поделаешь. Разве что… сменить окружение. Или научиться ставить таких людей на место. Как ты вчера, кстати, молодец. Чётко, ясно, без истерик. Профессионально.
Он говорил с ней как со взрослой. Как с коллегой, разбирающей сложный случай.
— А как не позволять этому… проникать внутрь? — спросила она, уже почти шёпотом.
— А вот с этим сложнее, — честно признался отец. — Нужен иммунитет. Он вырабатывается. От каждого такого случая — крошечная доза антител. Со временем станет легче. Но совсем не болеть — не получится. Ты же живой человек. — Он потянулся через стол, нашёл её руку, сжатую в кулак, и разжал пальцы. Ладонь была липкой от мороженого. — Главное — не копи это в себе. Не превращай в жвачку, которую будешь пережёвывать неделями. Выплюнь. Как вот это мороженое, если оно уже растаяло и тебе противно.