Сердце Анны упало, потом взлетело и забилось где-то в висках.
— Да?
— Ваша работа… она требует огромных душевных затрат. Вы не боитесь, что это… отнимет слишком много? От вашей собственной карьеры? От личной жизни?
Вопрос был неожиданным, почти интимным. Анна почувствовала, как краснеет.
— Я… я не думала об этом. Мне это нравится. Это даёт смысл. Больший, чем просто петь для себя.
— Понимаю, — тихо сказал он. И снова помолчал. Потом, будто с силой выдавил: — Вы… очень светлый человек, Анна. И очень сильный. Иногда глядя на вас, я думаю…
Он оборвал. Звук был таким, будто он literally закусил язык. Анна замерла, не дыша. Кабинет наполнился густым, звонким напряжением. Она слышала, как бьётся её собственное сердце, и казалось, он тоже должен его слышать.
— Я думаю, что вашей целеустремлённости можно позавидовать, — закончил он уже другим, снова профессиональным тоном. — Это всё, что я хотел сказать. Удачи с работой. Если будут ещё вопросы — обращайтесь.
Это было ясное, недвусмысленное завершение разговора. Отстранение. Анна медленно поднялась. Её ноги были ватными.
— Спасибо, Олег Сергеевич. Вы мне очень помогли.
— Всегда рад.
Она взяла трость, развернулась и пошла к двери. Каждый шаг отдавался в пустоте, образовавшейся у неё внутри. Он начал что-то говорить. Что-то важное. И испугался. Или передумал. Или она всё неправильно поняла.
«Вы очень светлый человек». Что это значило? Просто любезность? Или нечто большее? А это «иногда глядя на вас»… Он же не мог «глядеть» на неё в привычном смысле. Или мог? Как на студентку? Как на человека?
Она вышла в коридор, закрыла дверь и прислонилась к холодной стене. В ушах гудело. Она только что была так близко к чему-то важному. К прорыву. И он отступил. Или она сама всё испортила своей немотой, своим неловким молчанием.
Надежда, которая вспыхнула в кабинете яркой, ослепительной вспышкой, теперь горела тускло и болезненно. Он был её преподавателем. У него были свои правила, свои границы. И, возможно, его мягкость была просто профессиональной вежливостью к внучке старых друзей.
Анна пошла по коридору, и её шаги эхом отдавались в пустых помещениях. Она получила бесценный совет для диплома. И потеряла что-то другое — иллюзию, что между ними возможно что-то, выходящее за рамки учебных отношений. Или не потеряла, а лишь отодвинула эту надежду ещё дальше, в туманную область «может быть, когда-нибудь».
Но «когда-нибудь» казалось сейчас бесконечно далёким и холодным, как звук той единственной клавиши, которую он задел в тишине своего кабинета.
Глава 16: Погружение в работу
Зима ворвалась в город резко и бесповоротно, засыпав улицы колким снегом, который под ногами прохожих скрипел, как наждачная бумага. Для Анны этот скрип стал саундтреком нового этапа её жизни — этапа Великого Погружения. Решение было простым и безжалостным: если чувства причиняют боль, их нужно затопить в работе. До основанья. А затем — выстроить новое.
Разговор в кабинете Олега Сергеевича, закончившийся тем самым болезненным отступлением, стал водоразделом. Вместо того чтобы гонять по кругу его слова («светлый человек», «иногда глядя на вас»), Анна взяла его же совет на вооружение. Она расширила поле исследования. Через бабушку Лидию, у которой были связи во всех мыслимых сообществах, она нашла ещё троих детей с нарушением зрения, готовых заниматься вокалом. Её «студия» теперь ютилась в небольшом свободном классе музыкальной школы по соседству с колледжем, куда её пускали по вечерам за символическую плату.
Максим, видя её одержимость, мобилизовал своего друга-программиста. Тот, вдохновлённый (или запуганный) её идеями, создал прототип программы. Это было чудо: Анна играла ноту на синтезаторе, а на планшете, подключённом по Bluetooth, возникала вибрирующая цветная волна определённой формы и интенсивности. Ребёнок, положив руку на экран, мог «увидеть» звук кожей, почувствовать его высоту и силу. Это был прорыв. Анна назвала программу «Цветной слух», хоть сама цвета и не видела.
Работа с детьми была и терапией, и пыткой одновременно. Десятилетний Ярослав, потерявший зрение после травмы, сначала только рыдал от злости, отказывался издавать звуки. Анна не уговаривала. Она садилась рядом и просто пела. Тихо, без слов, просто тянула одну ноту. Потом брала его руку и прикладывала к своему горлу, чтобы он почувствовал вибрацию. Через неделю он выдал первый, дрожащий, но чистый звук. Его мама плакала в коридоре, а Анна чувствовала в груди что-то острое и гордое, сильнее любой симпатии от преподавателя.