— Которая иногда устаёт, — тихо, с другого конца комнаты, закончил за неё Алексей.
В комнате стояла гробовая тишина. Анна слышала, как Елизавета Петровна нервно перебирает ноты. Слышала сдавленный вздох матери. Слышала, как София замерла, даже не дыша.
— Мне… мне, наверное, стоит пойти, — виновато прошептала репетитор.
— Да, Елизавета Петровна, извините, — быстро, деловым тоном сказала Марина. Анна услышала её шаги, шуршание куртки в прихожей, щелчок замка.
Их осталось четверо. Анна стояла, сжавшись, у рояля, чувствуя себя оголённым нервом. Она ждала. Ждала утешений, причитаний, вопросов.
Но первым заговорил Алексей. Его шаги приблизились. Он не обнял её, а просто сел на краешек дивана рядом.
— Знаешь, Ань, — сказал он задумчиво, — а ведь я, когда учился в ординатуре, однажды чуть не убил пациента. Ну, не в прямом смысле. Перепутал дозы в истории болезни. Не критично, но… стыд был такой, что хотелось сквозь землю провалиться. И мой научрук, вместо того чтобы жалеть, сказал мне: «Романов, вы — идиот. Но идиот, который эту ошибку уже никогда не повторит. Потому что вы её прочувствовали. Идите и перепишите все истории за последний месяц».
Анна медленно вытерла щёки.
— При чём тут это?
— При том, что его «идиот» было куда полезнее, чем если бы он сказал «бедняжка, вы же так устали». Он отнёсся ко мне как к коллеге, который облажался, а не как к хрустальной вазе. — Папа помолчал. — Ты хочешь, чтобы мы относились к тебе как к равной. Как к взрослой. Так вот, по-взрослому: твой сегодняшний срыв — это идиотизм. Красивый, эмоциональный, но идиотизм. Ты вылила своё раздражение на человека, который, по сути, ни в чём не виноват. И на нас заодно.
— Алексей! — снова вскрикнула Марина.
— Тише, Марина. Она права. Мы её жалеем. Я жалею. Это инстинкт. Но ей это не нужно. Ей нужна правда. Так вот правда, дочь: ты орёшь на нас, потому что боишься. Боишься не поступить. Боишься, что там, в том колледже, к тебе будут относиться так же, как Елизавета Петровна. И этот страх — он нормальный. Он есть у всех. У Макса перед сессией, у мамы перед защитой проекта. Но он не даёт права срываться на близких.
Анна слушала, и гнев внутри неё начал медленно оседать, сменяясь другим чувством — стыдом. Но не тем жгучим, а каким-то… чистым.
— Так что планы меняются, — продолжал отец, и в его голосе снова появились привычные, тёплые нотки. — Первое: извинишься перед Елизаветой Петровной, когда успокоишься. Второе: эту чёртову арию мы возьмём. Не «для твоего положения», а просто возьмём. Потому что ты можешь. А теперь иди умойся. А мы с мамой… — он встал, — мы, наверное, пойдём поругаемся на кухне. Мне надо отчитать её за то, что она меня перебивала. А ей — меня за резкость.
Он потрепал Анну по волосам, коротко и по-деловому, и ушёл на кухню. Через мгновение Анна услышала сдержанный, быстрый шёпот матери: «Как ты мог так с ней говорить!». И ответ отца, уже смеющийся: «А как иначе? Ты хотела, чтобы она дальше была нашим хрустальным ангелочком?».
Анна стояла одна посреди гостиной. София осторожно подошла и сунула ей в руку что-то холодное и липкое.
— Это эскимо, — прошептала она. — Я его в форточке держала. Оно тает. От злости помогает.
Анна взяла эскимо, развернула, откусила. Сладкий холод обжёг нёбо.
«Идиот», — повторила она про себя слова отца. И почему-то именно это грубое, нежалкое слово заставило её впервые за сегодняшний день по-настоящему расслабиться. В нём была странная, шершавая правда. В нём было равенство.
Она снова подошла к роялю. Положила пальцы на клавиши. И тихо, про себя, без всякого пафоса, взяла то самое верхнее «фа». Чисто.
Глава 3: Мужской совет
Тишина после вчерашнего взрыва висела в квартире плотным, некомфортным одеялом. Анна провела утро, уткнувшись в наушники, разучивая партитуру, но пальцы были ватными, а мысли путались. Она извинилась перед Елизаветой Петровной по телефону, коротко и сухо, и та, с облегчением в голосе, сказала: «Ничего, ничего, мы все понимаем!». Это «мы все понимаем» снова кольнуло. Понимают что? Её «положение»? Её «сложности»? Никто не понимал ровным счётом ничего.
Дверь в её комнату скрипнула без стука.
— Гражданин Романов, — раздался торжественный баритон Максима. — По заданию генерального штаба семьи. Требую ваше присутствие на спецоперации «Ликвидация Грусти-Тоски».
Анна сняла наушники.
— У меня нет настроения для твоих дурачеств, Макс.