Аркадий Львович сыграл вступление. Несколько тихих, сумрачных аккордов, повествовавших о ночи и тайне. Анна закрыла глаза. Вернее, они и так были закрыты для света. Она открыла их для музыки.
И запела.
Первый же звук, тихий, но невероятно ёмкий, наполненный той самой «тайной», заполнил зал. Она не пела технично. Она проживала каждую ноту. В её голосе была вся её история: боль отчаяния первых дней, радость дружбы, горечь невысказанного, сила, обретённая в работе с детьми, тихая, но непоколебимая уверенность, пришедшая после той реки. Она пела о любви, которой, может, и не было, но которая жила в ней самой — к музыке, к жизни, к этому сложному миру, который она научилась слышать.
Она не видела, как замерли люди в зале. Не видела, как мама тихо плачет, прижав к губам платок. Как папа смотрит на неё с немым изумлением и гордостью. Как София, разинув рот, забыла про своё мороженое. Как дед Николай сидит, выпрямившись, словно на параде, а бабушка Лидия шепчет что-то, глядя куда-то вверх.
Она не видела Олега Сергеевича. Он стоял в проходе между рядами, в тени, прислонившись к стене. Он смотрел на неё, и его обычно бесстрастное лицо было иным. На нём читалось сосредоточенное, почти болезненное внимание. Он слышал не просто идеально поставленный голос. Он слышал душу. Ту самую, «светлую» и сильную, о которой когда-то обмолвился. И видел, как она, невидящая, стоит в центре света, абсолютно цельная, абсолютно свободная в своей музыке. В этот момент все барьеры — преподаватель-студент, зрячий-незрячий — рухнули. Перед ним была просто Женщина. Талантливая, глубокая, прекрасная.
Анна взяла последнюю, самую тихую ноту. «Пусть он растает», — вспомнила она совет концертмейстера. И нота таяла, растворялась в тишине зала, оставляя после себя лишь вибрацию в воздухе и щемящую пустоту в груди у слушателей.
Наступила та самая, замирающая пауза. Потом зал взорвался. Не просто аплодисментами — овацией. Грохот был физическим, он бил в стены, в пол, отдавался в её теле. Она стояла, слегка покачиваясь от волнения, и улыбалась. Не в зал, а куда-то в себя, в ту точку, где теперь навсегда жила эта музыка.
Аркадий Львович осторожно взял её под локоть, чтобы помочь сойти. Она поклонилась ещё раз и пошла за кулисы. Её шаги были твёрдыми. Она сделала это.
За кулисами её обступили. Катя плакала и смеялась одновременно. Илья что-то кричал про «гений». Но Анна почти не слышала. Она искала. Слухом. Среди шума голосов она пыталась уловить один-единственный, низкий, как виолончель. Она ждала, что он подойдёт. Скажет что-то. Холодное «технически безупречно» или то самое, другое, что висело между ними невысказанным.
Она услышала его шаги. Те самые, размеренные, шаркающие. Они приближались. Сердце у неё упало и замерло. Он остановился в двух шагах. Она повернула к нему лицо, ещё сияющее от выступления, влажное от слёз счастья и освобождения.
Он смотрел на неё. Молчал. Слишком долго. Потом сказал, и его голос был чуть хриплее обычного:
— Поздравляю, Романова. Вы… выступили достойно.
И всё. Ни «блестяще», ни «гениально». «Достойно». Это было как ушат ледяной воды. В этом слове была вся дистанция, вся пропасть. Вежливая, профессиональная оценка преподавателя талантливой студентке. Не больше.
Анна почувствовала, как улыбка застывает на её лице. Внутри что-то болезненно сжалось, а потом… отпустило. Окончательно. Как будто последняя тоненькая нить, которая ещё связывала её с надеждой, тихо лопнула.
— Спасибо, Олег Сергеевич, — сказала она тихо, но чётко.
В этот момент к ней прорвалась София, запыхавшаяся, и схватила её за руку.
— Аня! Все плачут! Иди скорее, мама тебя зовёт!
Анна позволила сестре увести себя. Она шла, держась за маленькую, тёплую руку Софии, и не обернулась. Ей было больно. Острая, чистая боль разочарования. Но в этой боли не было прежней растерянности. Была ясность. Глава закрыта. Книга окончена. Пора писать новую.
Олег Сергеевич остался стоять в полумраке за кулисами, глядя ей вслед. В его руке был свёрток — маленькая, старая партитура редкого романса, которую он хотел ей подарить. Но его слова застряли в горле, а её лицо в последний миг, повёрнутое к нему, было таким… законченным. Самостоятельным. Ему внезапно, с жестокой очевидностью, стало ясно, что он опоздал. Опоздал на целую жизнь. На ту жизнь, которую она только что прожила в своей песне и из которой вышла победительницей. Без него.