— Именно поэтому операция и срочная. Одевайся потеплее. Ибо мы идём на вылазку. Отец командир уже ждёт в нейтральной зоне.
— Какой ещё отец командир?
— Всё узнаешь. Полагаюсь на твою сознательность, солдат.
Он шумно выдохнул, и Анна услышала, как он поднял с пола её толстовку и потряс ею, явно намекая на действие. Сопротивляться не было сил. Да и сидеть в этой тишине было невыносимо.
Через десять минут они втроем — Анна, Максим и Алексей — вышли из подъезда. Воздух ударил в лицо прохладной, влажной свежестью. Конец апреля пах талым асфальтом, мокрой землей и далёким дымком от чьих-то шашлыков.
— Куда идём? — спросила Анна, поправляя сумку на плече.
— На операцию, — повторил Максим, беря её под руку совсем не так, как это делала мама — не вцепляясь в нее, а просто предлагая опору. — Маршрут засекречен.
— Мы идём за шаурмой, — спокойно, без всякой конспирации, сообщил Алексей. — В ту самую палатку у метро. Классика жанра.
Анна невольно фыркнула. Это был их старый, ещё с детства, ритуал. «Мужской совет». Так папа называл их вылазки с Максимом, а потом, когда она подросла, стал брать и её, шутя переименовав в «смешанный совет». Туда не допускались женщины с их «излишней эмоциональностью», как говорил папа, подмигивая. Туда ходили, чтобы решать вопросы «по-мужски»: прямо, без лишних слов, заедая гастрономическим фаст-фудом.
Они шли не спеша. Алексей шёл слева, Максим справа, и Анна чувствовала себя не в коридоре из тел, а в свободном пространстве, просто с фланговым прикрытием. Она ловила звуки: гул машин на мокром асфальте, смешанный с шуршанием шин; перезвон трамвая; обрывки чужих разговоров; лай собаки вдалеке. Город звучал как огромный, живой организм.
— Так в чём суть вопроса на повестке дня? — спросил Алексей, закуривая (он курил только на этих «советах», и мама делала вид, что не знает).
— Вопрос, — сказал Анна, увязая в какой-то неожиданной луже, но Максим тут же поддержал её, не делая из этого события, — в моём вчерашнем идиотизме.
— Вопрос закрыт, — парировал отец. — Приговор вынесен, наказание (извинение) приведено в исполнение. Переходим к следующему пункту: страх перед вступительными.
— Я не боюсь экзаменов. Я боюсь… — она запнулась.
— Ты боишься, что там все будут смотреть на тебя как на экспонат «девочка, которая поёт, хотя не видит», — закончил за неё Максим. Его голос потерял шутливую нотку. — Боишься, что первое, что они увидят, — это трость, а не тебя.
Анна кивнула, хотя знала, что они видят этот кивок.
— У меня для тебя есть новость, — сказал Максим. — Все всегда на всех смотрят как на экспонат. Вот смотри… — он вдруг дернул её за рукав, заставив остановиться. — Видишь вон того дядьку в фиолетовых штанах?
— Максим, — укоризненно сказала Анна.
— Ой, ну да. Ладно, так слушай. Он идёт, и я на него пялюсь, потому что фиолетовые штаны! Это мощно. А вон та тётя смотрит на папу, потому что он курит, а она, видно, борец за ЗОЖ. А папа, между прочим, пялится на того парня с татухой на шее, потому что оценивает, не его ли это пациент с обострением остеохондроза. Мы все постоянно что-то о друг друге думаем. Твоя трость — это просто твои фиолетовые штаны. Прикинь, даже круче. Это твой фирменный стиль. Белая, стильная. Без неё ты будешь как все — скучно.
Анна рассмеялась неожиданно для себя. Образ был настолько абсурдным и точным одновременно.
— Но фиолетовые штаны не мешают ему заказывать шаурму, — заметил Алексей, делая последнюю затяжку и туша окурок. — А трость, по твоим опасениям, может помешать тебе поступить. Вот в чём разница. Но, Аня, слушай. Врачебный опыт. Когда ко мне приходит пациент, я вижу сначала симптомы: бледность, хромоту, дрожь в руках. Потом я начинаю разбираться в причинах. А потом, уже в процессе, я вижу человека: его характер, его страх, его юмор. С тобой будет то же самое. Да, сначала увидят трость. Потом услышат, как ты говоришь, как шутишь. Потом услышат, как ты поёшь. И к третьему курсу трость станет просто частью твоего портрета. Как мои седые виски или вечно всклокоченные волосы Макса. Терпение и труд.
Они подошли к палатке. Прямо в лицо ударил волнующий, сложный коктейль запахов: жареное мясо, специи, маринованный лук, свежий лаваш. Звук шипящего на гриле мяса был похож на аплодисменты.
— Как обычно? — крикнул знакомый голос продавца, Армена.
— Три бомбы, — ответил Максим. — И колу. Тёплой. По ритуалу.
Пока Армен с шумом и ловкостью собирал их заказ, они отошли в сторонку.
— Есть ещё один момент, — сказал Алексей тише. — Ты требуешь, чтобы к тебе относились как ко взрослой. Взрослость — это не только права. Это ответственность. В том числе — за свои эмоции. Не зажимать их, нет. Но и не стрелять ими, как из пушки, по всем подряд. Вчера был залп на поражение. Сегодня… сегодня мы здесь. Чтобы ты знала: твой тыл — он не только для того, чтобы в него плакать. Он ещё и для того, чтобы в него возвращаться за патронами для терпения. И за шаурмой, — добавил он уже веселее.