Армен протянул три огромных, завёрнутых в бумагу конуса, от которых шёл сногсшибательный пар.
— Держи, красавица, — сказал он Анне, судя по звуку, обращаясь прямо к ней и вкладывая шаурму ей в руку. — Осторожно, сочный.
Они устроились на холодном бордюре рядом с палаткой. Есть шаурму сидя на асфальте — неотъемлемая часть ритуала.
Первый укус был всегда божественным. Хрустящий лаваш, обжигающее, нежное мясо, кислинка овощей, острота соуса. Анна ела, стараясь не испачкаться, и чувствовала, как это простое, почти животное удовольствие от еды потихоньку вытесняет ком в горле.
— Значит, план такой, — с набитым ртом сказал Максим. — Ты идёшь на экзамен. Ты — боевая единица. Твои фиолетовые штаны… то есть трость… это твоя экипировка. Ты делаешь что должно. Если кто косячит — либо игноришь, либо, если совсем тупой, бьешь экипировкой по голени. Морально. Ну, знаешь, какой-нибудь язвительный комментарий. У тебя с этим хорошо.
— Спасибо за лестную оценку моих навыков, — процедила Анна.
— Не за что. А если поступишь — я тебе, как и обещал, софтинку напишу. Она будет тебе на телефон диктовать: «Слева три метра — столб. Справа — одногруппник Петров, который, по моим данным, хочет списать у тебя сольфеджио». Будешь всемогущей.
— Страшно представить, какими «данными» ты будешь располагать, — вздохнул Алексей, доедая свою порцию. — Ладно, совет считается закрытым. Резюме: страх — это нормально. Идиотизм — исправлен. Шаурма — съедена. Путь — свободен. Есть вопросы?
Анна молчала, облизывая пальцы. Потом сказала:
— Есть. Вы оба сейчас страшно перепачкались, да?
— Ужасно, — с готовностью признал Максим. — У меня соус на подбородке. Папу спасают только усы.
— А я, — с гордостью сказала Анна, ощупывая салфеткой свои губы, — почти чиста. Потому что я — боевая единица с повышенной координацией.
Алексей рассмеялся, его смех был низким, грудным и очень тёплым.
— Видишь, ты уже готова.
Они побросали бумагу в урну и пошли обратно. Домой. Где, как знала Анна, мама наверняка перемыла всю кухню и нервно ждала, а София прилипла к окну в ожидании. Но теперь этот возврат был не бегством в крепость, а просто возвращением на базу. С патронами терпения и полным желудком.
Идя между двумя своими мужчинами, Анна впервые за многие дни почувствовала не тяжесть ожидания, а лёгкое, почти дерзкое предвкушение. Мир вокруг был шумным, мокрым, пахнущим и не всегда удобным. Но он был *её* миром. И она собиралась идти по нему в своих «фиолетовых штанах» с высоко поднятой головой. Ну, или хотя бы не спотыкаясь на каждой кочке.
Глава 4: Бабушкин пирог с мудростью
Субботним утром Марина объявила, что всем надоело ходить друг у друга на головах в квартире, и что они едут на дачу. «Просто подышать воздухом», — сказала она, но Анна слышала в её голосе ту же мелодию: «чтобы всё было под контролем, желательно на природе, где меньше опасных углов». Машину водил Алексей, и Анна, сидя на заднем сиденье между Максимом и Софией, ловила знакомый звуковой ряд поездки: ритмичный стук стеклоочистителей (шел мелкий дождь), тихие споры родителей по поводу маршрута, музыку из колонок, которую Максим то и дело переключал, и щелканье семечек Софией.
Запахи менялись по мере удаления от города: выхлопы сменялись запахом мокрого асфальта, затем — полей и, наконец, хвоей и сырой землёй. Дача бабушки Лидии и дедушки Николая стояла на окраине посёлка, у леса.
Машина остановилась, и первым, что услышала Анна, распахнув дверцу, был не голос, а звук. Точнее, два. Размеренный, металлический *тинк-тинк-тинк* из сарая — дед что-то мастерил. И далёкий, но отчётливый стук ножа по разделочной доске из открытой форточки кухни — бабушка рубила что-то мелко и быстро, как пулемётная очередь. Это был саундтрек абсолютного спокойствия.
— Лидия, мы приехали! — крикнула Марина, и в её голосе сразу появились те самые «дочерние» нотки, которые Анна слышала только здесь.
— Иду, иду, пирог в печи! — отозвался звонкий, немного хрипловатый голос бабушки. Заскрипела калитка, и на дорожку выбежали быстрые, лёгкие шаги. Анну обняли пахнущие дрожжами, мукой и ванилью руки. — Аннушка, родная! Максим, здоровый какой! Софочка, дай на себя поглядеть! Иди все в дом, сырость!