В метро было душно и шумно. Анна поймала обрывки чужих разговоров, смех, плач ребёнка. Обычная жизнь, которая сегодня казалась ей чужой и далёкой. Она сосредоточилась на дыхании, как учила её одна преподавательница по вокалу: глубокий вдох, медленный выдох. Чтобы не сдавить диафрагму.
Поднявшись на поверхность, они пошли по аллее. Шаг Максима был ровным и уверенным. Анна шла, почти не опираясь на его руку, держа трость перед собой. Она слышала, как гравий похрустывает под сотнями ног — абитуриентов и их родителей. Слышала нервный гул голосов, в котором невозможно было разобрать слов. И сквозь этот гул — звук. Чистый, высокий, тренировочный звук скрипки из какого-то открытого окна. Он резал воздух, как лезвие. Это был звук её мира. Он вернул её к реальности.
— Прибыли, — сказал Максим, останавливаясь. — Порог. Лестница вверх, семь ступеней. Потом длинный коридор. Готов?
— Готов, — сказала Анна, и её голос прозвучал твёрже, чем она ожидала.
Они вошли. Прохлада старого здания обволокла их, а гул голосов, отражаясь от высоких потолков, стал громче и многоголосее. Запах — пыли, дерева, лака для паркета и старой бумаги. И под ним — лёгкий, вездесущий запах пота от сотен перепуганных подростков.
— Анна Романова? — раздался молодой, озабоченный голос прямо перед ней. — Я — Анастасия, помощница экзаменационной комиссии. Провожу вас в отдельную аудиторию для подготовки. Родственники — в холл, пожалуйста.
Максим коротко сжал её локоть.
— Удачи, сестра. Помни про фиолетовые штаны.
И его шаги удалились.
Анна последовала за быстрыми, чёткими шагами Анастасии. Она нажала кнопку на дедовом навигаторе. Короткая вибрация — препятствие прямо. Лестница. Она поднялась, считая ступени. Восемь. Не семь, как сказал Максим. Она запомнила.
Её привели в небольшую, тихую комнату.
— Вы будете здесь ждать вызова. Можно размять голос, но, пожалуйста, негромко. Ваш номер — семнадцатый. Воды на столе слева от входа. Удачи.
Дверь закрылась.
Анна стояла посередине комнаты, слушая тишину. Она была неполной — сквозь стену доносилось бормотание рояля, чьё-то сбивчивое пение. Она подошла к столу, нащупала кувшин с водой, стакан. Выпила. Вода была тёплой и безвкусной. Она села на стул, положила руки на колени. Пела про себя, беззвучно, только чувствуя, как работают связки, как воздух наполняет лёгкие.
Страх не ушёл. Он сидел где-то глубоко в животе, холодным камнем. Но поверх него уже лёг ровный, профессиональный холодок концентрации. Как перед выходом на сцену.
Ждать пришлось долго. Каждый вызов за дверью, каждый набор шагов по коридору заставлял её вздрагивать. Она слышала, как плачет за стеной девочка — её голос сорвался на высоких нотах. Слышала нервный смех. Слышала гул рояля из главного зала, доносящийся при каждом открытии двери.
Наконец, дверь открылась.
— Романова, за вами.
Она встала, поправила платье, взяла трость. Шла за Анастасией, стараясь дышать ровно. Навигатор вибрировал два раза — слева дверной проём. Она обошла его.
— Вам нужно подняться на сцену, — сказала Анастасия уже другим, более официальным тоном. — Лестница с правой стороны, пять ступеней. Вам помочь?
— Нет, спасибо, — сказала Анна. Она нашла тростью первую ступеньку, поднялась. Пол под ногами стал другим — деревянным, слегка пружинящим. Сцена.
Она вышла вперёд. И на неё обрушилась тишина. Но не та, комнатная. А огромная, тяжелая, внимательная тишина зала. Она чувствовала её физически — как давление воздуха, как взгляды, которые она не могла видеть, но ощущала кожей. Где-то впереди, внизу, кто-то кашлянул. Шелестнул бумагой.
— Анна Романова, — раздался нейтральный, немолодой мужской голос из глубины зала. — Вы исполняете?
— Арию Царицы Ночи из «Волшебной флейты» Моцарта. И романс «Средь шумного бала» Чайковского.
— Приступайте, когда будете готовы.
Она кивнула в сторону голоса. Сделала глубокий вдох. И отпустила всё. Страх, сомнения, мысли о «фиолетовых штанах», о жалости, о дедовом навигаторе. Осталась только музыка. Та самая, яростная, мстительная ария, которая когда-то свела её с ума от бессилия.
Она открыла рот. И запела.
Первый же звук, чистый, как ледяной осколок, и невероятно мощный, вырвался в тишину и заполнил её собой. Анна не пела — она извергала звук. Каждая нота была точной, как выстрел. Каждый пассаж взлетал вверх, к самому куполу зала, не дрогнув ни на йоту. Она не думала о технике. Она думала о том, как её сейчас «жалели». И в звуке была вся её боль, весь гнев, вся эта кипящая энергия, которая искала выхода. Она превратила свою уязвимость в оружие. В сверхоружие.