— Бог единообразен и всеобразен. Он есть действительность, но не есть просто движение. Он содержит, не будучи содержимым, потому что Он есть сама способность содержать. Вселенная же в целом есть божественное живое существо…
Только и радости, что беспробудный сон, навеянный скучнейшим вечером. Простодушие Америго помешало ему разглядеть некую подстроенность бесед. И хоть обсуждаемые темы были вполне в духе маэстро Фичино, имело место здесь и специальное нагнетание уныния, высокопарности, зауми, с единственной целью — надолго отвратить Америго от неоплатоников. И Джулиано добился своего: спустя неделю Симонетта появилась в палаццо Медичи, сопровождаемая лишь Боттичелли.
Действительно, полчаса и в этот вечер были посвящены речам о Боге и душе. Но это отнюдь не помешало сытному ужину, едким эпиграммам, веселой музыке и, главное, драгоценной возможности для уединения истосковавшихся влюбленных.
Боттичелли бродил до городу мрачнее тучи. Впрочем, весельчаком он никогда не был. И даже в окружении прихлебателей, любителей выпить за его счет, имел вид подчас меланхолический. Теперь же хандра и вовсе одолела его. Симонетта, чувствуя себя счастливой, насколько можно в шатком и безысходном ее положении, вскоре заметила сумрачность художника. И когда случилось им остаться наедине в круглой гостиной Веспуччи, среди написанных им шпалер, она спросила:
— Сандро, отчего ты не в духе?
— Не ладится с одной работой.
— Чей-то заказ?
— Ах, если б заказ! С заказами как раз все благополучно. Другое… мое… то, что живет в сердце, но не ложится на полотно так, как надо.
— Жаль, что я бессильна помочь тебе…
— О, донна Симонетта! — лицо Боттичелли словно озарилось вдохновением. — Только вы можете это сделать!
— Но что же?
— Позировать мне.
— А это займет много времени?
— Нет, но дело не в часах и минутах… — Он замолк.
— Я не узнаю Сандро. Ты смущен? Но скажи, наконец, что тебя беспокоит. Подумаем вместе.
— Хорошо. Но умоляю, как бы вы ни ответили, обещайте не сердиться. Просто забудем этот разговор и все.
— Договорились.
— Ничего не желаю я сильнее, чем написать «Рождение Венеры». Вообразите… Из морской пены появляется богиня Любви. Она еще не подозревает что такое земная любовь. Она целомудренна, точно ангел. Нет, я сказал не то. Ведь истинная любовь всегда целомудренна! Золотые волосы Венеры завивает ветерок, и вся она — воплощение нежности и весны. Каждого, увидевшего ее, осеняет: любовь вечна, а счастье столь же доступно, сколь недостижимо… — Художник заглянул в глаза Симонетты, желая понять, догадывается ли она, к чему он клонит.
Лицо ее было внимательным и спокойным.
— Помните ли начало ноября прошлого года, день рождения Платона? — спросил Боттичелли.
— Да, конечно, мы говорили о любви.
— Я сказал тогда, что красота тел и движение их могут наиболее полно выразить любую идею, и это победа разума над плотью.
— Припоминаю.
— Так вот, — Сандро собрался с духом, — загвоздка в том, что Венера обнажена. Постойте, ради Бога! — Он увидел ладонь Симонетты, готовую взметнуться в жесте протеста. — Дайте договорить. Конечно, она обнажена, поскольку только что явилась миру. Она не знает, что такое стыд, она рада миру и надеется принести людям счастье. Чистота и невинность, понимаете? Предвижу ваш совет: иди, мол, милый Сандро, в квартал куртизанок, выбери девицу по вкусу… Дашь ей золотой, она наизнанку вывернется, не то что платье скинет. Я пробовал, но идея целомудрия не может быть воплощена в порочном теле. Да, я пробовал приглашать одну… другую… И сложены прекрасно — вроде все на месте, — а не то… не то! И я бы, верно, не осмелился молить вас о помощи, если бы не услышал слов сочувствия. Но я еще не все сказал. А если поступить так: вы укроетесь за занавеской, за легким занавесом, чтобы я мог уловить хотя бы контур. Это мало, но пусть… Я был бы спасен!
Симонетта задумчиво смотрела на него. Фактически, всем своим счастьем она была обязана Сандро. И его считала единственным истинным другом. Да ведь не с темными мыслями просит он ее позировать почти обнаженной. Жажда совершенства мучает Боттичелли. И надо бы радоваться, что именно в ней видит он воплощение идеи любви и весны. «Вива Примавера!» К тому же он обещает соблюдение всех условностей. Хотя она давно поняла, что для художников тело, мужское и женское, не более чем модель, и если нечистые мысли приходят к взирающему на картины с обнаженными фигурами, то это не грех живописца, а беда порочного человека. Вспомнился юный Пьеро, доставивший им столько неприятностей. Он обнажил грудь созданной его воображением Клеопатры, слегка похожей на нее, Симонетту. А ведь мог бы пойти и дальше. Несмотря на свое негодование, ей и в голову не могло прийти уличить его в грязных помыслах — юн, неопытен, но всецело предан искусству. И Сандро ищет совершенства…