— Пойдем, посмотрим? — обратился Сандро к Лене, потом к Пьеро: — Это ведь недалеко?
— Ага.
Чужая женщина в качестве первого зрителя ему была совсем ни к чему. Но, похоже, Боттичелли без нее идти не собирается. Ладно…
И вот они в скромной мастерской Козимо Росселли. Пьеро подводит уважаемого гостя к картине, завешанной тряпкой — кажется, разодранной старой рубахой. Лена стоит чуть поодаль. Торжественный миг. Пьеро жестом чародея срывает тряпье и… Глазам Сандро и Лены предстает… донна Симонетта! Но, Боже, как?!.. Боттичелли почувствовал, словно ножом ковырнули незаживающую рану. Лена с удивлением и торжеством впилась взором в портрет. Неужто благочестивая Симонетта позировала мальчишке в таком виде? Обнаженной до пояса?.. Нечто вроде шарфа едва прикрывает плеч. И даже не дома… Вон крепость, деревья. Да и не красавица она вовсе. Это просто помешательство какое-то. Затмение, нашедшее на Сандро с Джулиано Медичи и внушенное ими остальным.
— Лена, выйди, пожалуйста. Подожди меня во дворе, — глухим голосом проговорил Сандро.
Женщина, пожав плечам, покинула мастерскую. Боттичелли еще не знал, что скажет Пьеро. Разве не право каждого художника выбирать модель по вкусу? И не изменял ли он сам черты натурщиков, соответствуясь с замыслом?
— Кто это? — ткнул он пальцем в полотно.
Пьеро вздернул вверх подбородок и выставил ногу вперед. Он уже понял, что восторгов не будет.
— Клеопатра. А что? Неужели не видно? Вот змея. Она обвивает золотую цепь на груди египетской царицы, еще немного и вопьется ей в грудь.
— Не находишь ли ты, что выражение лица твоей Клеопатры слишком мечтательно, а ведь, судя по всему, ей осталось жить считанные секунды и она сознает это.
— Ну и что? Мечтает о встрече с возлюбленным по ту сторону реки Смерти.
— Ой-ли? И египтянка ли это? А прическа? Как у знатных флорентийских дам.
— Я увидел именно так! — поза Пьеро не стала менее вызывающей, хотя ресницы вздрогнули от набегающих слез. — Но ведь похожа? — Перед Сандро уже беспомощный ребенок.
— Нет! — жестко сказал мастер. — Не более чем гусыня на лебедя. Можешь считать, что я оскорблен за нее. И скажи пожалуйста, зачем ты изобразил ее с выбритым чуть не до темени лбом?
— Но я видел многих дам…
— Вот и писал бы их! Чудак. Да! Есть такая мода, но лишь для тех, у кого волосы растут едва ль не от бровей, — чтобы подчеркнуть значительность лица. Но зачем это донне Симонетте? С ее чистейшим и открытым челом? Вот что, дорогой мой, послушай доброго совета — сожги портрет. Я дам тебе новый холст и краски. Сделанное — не более чем неудачный урок. Забудь и начни работать снова. Но не пиши больше Симонетту. Ты пока не дорос до этого. И потом, ты собирался представить портрет не суд сообщества, а подумал ли о чувствах супруга этой добродетельной женщины? Как он посмотрел бы на ее слишком обнаженную фигуру?
— Как-то в голову не пришло… Нет, однажды пришло, но ведь это — Клеопатра!
— Бред! Это донна Симонетта, но отраженная в зеркале, сделанном таким же бездарным учеником, как ты, и оттого — кривым.
— Неправда! Она прекрасна. Я такой и написал ее! — уже почти рыдал Пьеро.
— Все! Уймись! Никому не показывай. Придешь завтра ко мне! Ясно?
— Да! — утирал нос юный гений.
Сандро вышел. Догнал Лену, медленно идущую по улице. Ни он, ни она и слова не сказали про портрет. Лена — потому что обдумывала недобрые планы. Сандро — поскольку слишком болезненно отнесся к работе Пьеро. А ведь паршивец не без дарования. И исказив прелестные черты, сумел все же запечатлеть характер чувствительный и цельный. А змея… Причем тут она? Более похожа на ящера гностиков — мудрого ящера, не угрожающего жизни. Мальчишка зорок, у Симонетты есть ведь какое-то украшение в виде змейки. Цепочка? Подвеска? Наверное, брошь… И только к ночи, простившись с Леной, почти обиженной спокойными ласками Сандро, он вспомнил: серебряное колечко. Слишком скромное, чтобы привлечь к себе внимание посторонних. А вот, поди ж ты, не от него ли оттолкнулся Пьеро?
Лене все не давала покоя мысль, что Симонетта слишком легко отделалась от наказания за безнравственное поведение на карнавале. Осталось чувство незавершенности сделанного. Да и получил ли Марко ее письмо? Получил, конечно. Но почему тогда столь мягко отнесся к провинившейся супруге? Ни проклятий, ни пощечин, ни ее слез. Если бы ожидаемое возмездие настигло Симонетту, Лена удовлетворилась бы, простила — хотя ей-то что прощать? И теперь появилась возможность довести дело до конца: донна сама дала к этому повод.