— Нет, — и отказавшись продолжать разговор, он удалился в свою спальню, провожаемый настороженным взглядом пса и недоумевающим — Симонетты.
Утром, чтобы не бить ног зря, Марко послал Альдо проверить: дома ли Козимо с подмастерьем, и предупредить их, чтобы не отлучались до обеда.
Пьеро колотила внутренняя дрожь. Он уже сожалел, что не послушался Боттичелли. И если уж не сжечь, то следовало хотя бы упрятать картину с глаз подальше. Но беда была в том, что самому Пьеро она очень нравилась, и с нею были связаны минуты не испытанного ранее вдохновения, восторга — от того, что удается воплощение задуманного. Как после этих мгновений, ради которых и стоило жить, уничтожить полотно?
Ох! Они ждали только Марко, а тут и мадонна входит в дом Козимо. Побелевший от переживаний Пьеро молча смотрел округлившимися глазами, как учитель подводит посетителей к картине.
— Вот, полюбуйся, — ткнул пальцем Марко.
Симонетта не без удивления рассматривала полотно.
— Это я? По-моему, не похоже. — Краска стыда залила щеки. Ну и вид! Ей захотелось немедленно укрыть обнаженную грудь той, нарисованной, женщины. Ну по какому праву? И профиль… Неужели, у нее такой массивный нос?..
— А теперь подтверди при мальчишке и маэстро, позировала ли ты Пьеро? — жестко спросил Марко.
— Нет! — негодующе воскликнула Симонетта.
— Нет, — эхом повторил Пьеро.
— Так как ты посмел? — рука взбешенного Марко сама потянулась к уху паршивца.
— Я хотел как лучше. Я старался… Это Клеопатра. Почему я не могу написать Клеопатру?
— Не мог найти другую модель? — сурово вступил Козимо. Ему было жаль мальчишку, но следовало хотя бы обозначить возмущение и стремление наказать провинившегося ученика.
— А если я привлеку вас к суду? Вас, вместе? — пригрозил Марко, но тут же опомнился. Ведь это значило: привлечь внимание горожан к злополучному портрету. И двусмысленные взгляды будут сопоставлять модель с изображением. Да добавить еще пересуды о Джулиано Медичи и Симонетте!.. Нет, он не перенесет такого унижения.
— Давайте-ка лучше, синьор Марко, договоримся полюбовно. Ну что взять с мальчишки? Выпорю я его. Хорошо? На хлеб, на воду посажу. Краски отниму. Как еще наказать? К вам в услужение отправлю, пусть овощи на кухне чистит.
— Только дома мне его не хватало! Уничтожьте эту пачкотню немедленно.
Пьеро прислонился к стене и закрыл глаза, слезы текли по его лицу.
— Я пойду? — спросила Симонетта и, не дожидаясь ответа, вышла к экипажу.
Марко выхватил из-за пояса походный ножик и двумя взмахами располосовал полотно. Его никто не останавливал. Вырезал из подрамника обрывки, бросил на пол. Но заподозрив, что куски могут быть склеены, скомкал их, запихивая в кошель.
— И попробуй еще изобразить хоть кого из семейства Веспуччи!
Марко злобно погрозил Пьеро кулаком на прощанье. Но тот упрямо сжал веки, закусил губу. Пусть издеваются над ним нынче как над бездарным и глупым мальчишкой!.. Он еще всем покажет! Вступит в братство художников и снова нарисует Симонетту такой, какой он видит ее.
До деи Серви ехали в молчании, и лишь у самого дома Марко не удержался, выговорил то, что рвалось с языка:
— На этот раз вины твоей не вижу. Хотя… как сказать… Паршивец не посмел бы изображать тебя, как ему вздумается, если бы… если бы ты не давала повода к этому!
— Но…
— Никаких «но»! Не спорь! Он по глупости и наивности выразил то, что слышал в своей среде. Не пришло ж ему в голову в непотребном виде рисовать донн из семейства Пацци, или тех же Медичи. Что заслужила… Впредь будешь скромнее. Ты поняла меня?
— О да!
Потянулись дни тихие и вроде бы одинаковые. Иногда вечерами дом Веспуччи навещали друзья сера Анастасио или приятели Америго. Но — не Марко. Удивительно — он вполне обходился без дружеских связей, довольствуясь лишь деловыми. Впрочем, общества он не избегал, и если в этот момент находился дома, спускался в гостиную, чтобы время от времени вставить весомую реплику в разговор между дядюшкой Джорджио, маэстро Тосканелли и Америго. Симонетта же в его присутствии сидела молча, отрешенно, и оживала лишь с уходом Марко. Лена — вольная птица — чувствовала себя легко, уверенно, появлялась и исчезала в доме, когда вздумается, походила на явление природы, не несущее ни бедствий, ни особых благ. Симонетта, чтобы не вызывать волну новых упреков, даже не спросила мужа, откуда он узнал о злосчастном портрете в мастерской Росселли. Она ждала. Чего, кого?.. Пока не знала. Но при редких появлениях Сандро Боттичелли искренне радовалась ему, признавая в художнике едва ли не единственного истинного друга.
И вот однажды получилось так, что сер Анастасио вышел в соседнюю комнату, Марко еще не вернулся из конторы и гости не подошли к ужину. Сандро остался наедине с Симонеттой. Он поднес палец к губам, призывая ее к молчанию, а сам, заговорив об Амор-Амароре, какой, мол, умный пес вырос, протянул донне сложенную многажды бумажку. Симонетта, все поняв, мгновенно спрятала ее в рукав. Амор, скосив глаза в сторону Сандро, положил голову хозяйке на колени.