— Донна совершенно права, — поддержал ее священнослужитель. — Когда у человека есть Бог, другой человек ему не так нужен. Он и благодарит Бога и любит Его. Не зря говорят: «Если любишь свинью, станешь свиньей, если Бога, поднимешься до Него».
— Но человек — нечто среднее между животным и ангелом, — возразил Бембо. — Любовь для него неотделима от желания насладиться красотой. Человек в страсти поднимается до ангела и в гневе опускается до зверя.
— Любовь заставляет творения Бога искать воссоединения с ним. Грубая звериная любовь — даже не порок, а безумие, — сказал Фичино.
И Бембо продолжил:
— Душа сбивается с пути, и часто, слепо повинуясь чувственной природе, решает, что тело, в котором воплощена красота, — любви причина. Но обладание телом никогда не насыщает желания. Истинная красота — красота души.
— Я и говорю, что следует закрыть доступ вожделению в сердце. Стезя Божественной любви — под предводительством разума.
— Но маэстро, — не удержался Джулиано, — не вы ли утверждали, что духовные и телесные удовольствия равноценны, не вы ли возводили удовольствие едва ли не в космический принцип?
— А я и не отказываюсь. Но главное — в гармонии. Жизнь, прежде всего, должна быть привольной. И функции любви разнообразны, прекрасны и полны тайн.
— Не станем также исключать и лукавство природы, — усмехнулся Лоренцо. — Она подманивает нас надеждой на наслаждение, а сама имеет в виду всего лишь продолжение рода.
— А что скажете вы, донна? — обратился Марсилио к Клариче.
— Вы обещали перевести мне маленькое собрание псалмов, — невпопад ответила та.
— Конечно, я закончил работу. Вот псалмы.
Дверь приоткрылась, появился Боттичелли. Увидев, что все кресла заняты, он извинился и спросил:
— Я никому не нужен? Тогда поднимусь к донне Лукреции.
— Очень нужен. Мне, — сказала Клариче, поднимаясь. — Садись на мое место. Продолжайте умную беседу. Мне недосуг. — И не слушая возражений, покинула гостиную.
— Вспомним Платона, — продолжил Фичино. — Любящему открываются истины в философии, в поэзии, в живописи и в жизни. Он одухотворен, его душа становится зрячей, видит и слышит то, что недоступно другим. Его одолевает страстное желание творчества. Не правда ли, друг Боттичелли?
— Все так, но, маэстро, не все люди равно способны к творчеству. И следует отметить значение воображения, без которого любовь человеческая немыслима. Ведь думая о любимой, мы представляем ее. И не мучаемся ли мы от воображаемых несчастий, которые могут обрушиться на любимую, и не вспоминаем ли милую улыбку?..
— Муки любви, действительно, прежде всего — плод безудержной фантазии человека, — сказал Полициано. — И больше всего их приходится на души поэтов и меланхоликов. Соглашусь, что это наша слабость.
— Отнюдь нет, — возразил ему Лоренцо. — Именно стараясь избегнуть мук, мы обнаруживаем страх и слабость.
— А я заметил вот что, — задумчиво промолвил Кардиере. — Моя стихия — звуки. Так, когда я был влюблен в Ванессу, мне в переливах журчанья ручья слышалось ее имя. Но мы расстались, я встретил очаровательную Розину, и что же?.. Тот же ручей совершенно отчетливо напевает мне: «Розина, Розина…»
— Звуки бесплотны, и красота их слишком эфемерна, — продолжил Боттичелли. — Не знаю, поймете ли меня верно, но считаю, что красота лиц и обнаженных тел наиболее полно может выразить как чувства, так и идею. И здесь видна победа божественного разума над материей.
— Все рассуждения дают нам лишь смутное знание того, что такое любовная страсть, — сказал Лоренцо. — Опыт каждого человека неповторим и единствен, лишь я сам знаю о моей собственной сладчайшей и горчайшей любовной муке. И страсть эта — моя, личная и великая. Вы согласны, донна?
Симонетта кивнула и продолжила его мысль:
— Любовь — я говорю о человеческой любви — сплетена со счастьем другого. Я хочу счастья любимому, но и себе. Нельзя осчастливить себя, не стремясь сделать счастливым любимого. Не любящие — каждый сам по себе, со своей сущностью. Но вот человека полюбили, к нему устремились добрые помыслы… И если любовь полная, истинная, человек обретает еще одну родную сущность в душе возлюбленного. Обе сущности могут не совпадать — любимая «варьета» Лоренцо; могут двоиться, чуть расплываться в сфумато… Но как бы ни случалось, бытие становится богаче, ярче. И если любовь взаимна, две души, их сущности, сияют.
— Как нам вас не хватало, донна Симонетта. Свечение и слияние душ — вот что такое любовь! — воскликнул Лоренцо. — И правы все, поскольку любовь полна противоречий, как и все в жизни. Душа? О да! Но лик любимой… Черты любого человека уродуются гневом, скорбью или страхом. А лицо любимой? Какие бы чувства ни выражало, оно остается прекрасным.