И так славно было беседовать с Джулиано возле камина, дымок которого пах смолой, лавром и можжевельником.
— Просвети меня хотя бы, что даст Флоренции этот тройственный союз. Понятно, что — усиление, но подробнее?
— Ты ведь знаешь, что между Медичи, то есть — Флоренцией, и папой Сикстом нет теплых чувств. Папа, стремясь удержать в повиновении принадлежащие церкви города, велел весной разгромить Читта-ди-Кастелло. Владелец же города — Никколо Вителли, добрый друг Лоренцо. И брат оказал ему помощь. Все равно спасти Никколо не удалось, Джулиано делла Ровере принял город в подарок от Сикста. Но, естественно, папа затаил на нас зло.
— И Сполето разграблено по его указанию?
— Ты слышала? Все так. А сам-то что собой представляет?.. Происхождения самого низкого. Какой-то Франческо делла Ровере. А воспитание, а образование? Тоже убогое — в монастырских стенах. Зато едва достиг кардинальского звания, выявил столько надменности и честолюбия, что ему стало мало кардинальской мантии и даже папского престола. Ты только представь: он не постеснялся задать в Риме пир, по богатству не доступный многим королям, затратив на него двадцать тысяч флоринов. И ситуация могла бы стать поистине катастрофической, если бы не гибель его главного советника, кардинала Пьетро Риарио, вечно вынюхивавшего умонастроение государей и строившего разные козни!.. Поговаривают, того отравили венецианцы, чтобы ослабить могущество папы.
— Но кто-то его поддерживает?
— Фердинанд. Сейчас мы договор подписали, но не для войны против кого-то, а для поддержки друг друга. Могли бы и папа с королем Фердинандом присоединиться к нам. Но они не захотели. Они заключили свой союз и ждут, что к ним примкнут другие государи. Живем словно на Везувии. Летом, когда ты вдали от меня безмятежно рисовала узоры для вышивок…
— О, Джулиано! — с упреком воскликнула Симонетта.
— Не обижайся, я неудачно пошутил. Так вот, летом возник новый повод для ненависти: острова Кипр домогался Фердинанд, но завладела им Венеция. Теперь папа с королем и вовсе неразлучны.
— Как грустно, что нельзя решать все к взаимному удовлетворению.
— Еще бы! Так вот, Сикст заявляет во всеуслышание, мол, желает оторвать Флоренцию от союза с Венецией и привлечь к себе, ибо лишь с нашей помощью Церковное государство сможет сохранить подлинно державное положение.
— Не лучше ли помириться с папой, раз он этого хочет — чтобы следом за нами, по нашему примеру, и Венеция с Миланом перестали думать о войне.
— Милая моя, золотиночка моя, твоими бы устами!.. Да Сикст хочет оторвать нас от Венеции вовсе не для того, чтобы затем дружить, а чтобы легче было справиться и с нею, и с нами! Симонетта, солнышко, давай обратимся к вещам более приятным. У нас с Сандро для тебя сюрприз.
— Да? Он рисует мне Амора?
— Почти угадала. Амор там тоже будет, только не тот, который виляет хвостом при твоем появлении, а настоящий.
— Боттичелли пишет картину с божеством Любви. Понимаю. А при чем тут я?
— Не пишет, написал. Принес сегодня. И не картину, а знамя, приготовленное для меня, штандарт для джостры. Пойдем, посмотришь? Или нет, лучше я принесу — там холодно.
Джулиано вернулся через несколько минут, держа расписанный шелк перед собою в высоко поднятых руках.
— И как?
— Прекрасно. Это, и правда, я?
— Ведь похожа? Ну, довольна? Я стану сражаться с твоим именем на устах. А Кавальканти, избранный мною оруженосцем, будет держать знамя, созданное лучшим художником Флоренции в твою честь, Прекрасная моя Донна.
Симонетта разглядывала работу. Не ей судить о сходстве с Афиной Палладой, изображенной на голубом шелке, но, наверное, при желании можно было различить в облике воинственной богини черты дочери Донато Каттанеа.
— Странная фантазия, — сказала она. — Щит и копье, голова Медузы в руках… Но я ведь даже ножа для фруктов стараюсь не касаться!
— Тебе не нравится? Жаль. По-моему, хорошо. А придумал, конечно же, Сандро. Хочешь, скажу по секрету? Он только тебя и рисует. Собирается изобразить святого Антонио, а все равно ты получаешься.
— Опять шутишь.
— Ничего подобного. Посмотри на бога Амора в углу. Он и то — словно брат твой. И я бы взревновал и рассердился. Но сдерживаю себя: если б не Боттичелли…