Но тот, очень обрадованный приезду брата, решил не встревать в отношения между мужем и женой. Пусть сами разбираются. Тем более что Симонетта и так наказана.
Его приятель пришел поздно вечером. Америго попросил Лену показать больную и этому врачу. Тот полностью согласился с рекомендациями Фичино, добавив, что завтра пришлет еще порошки, спасающие от кашля.
— Она ведь не кашляет, — сказала Лена.
— Еще все впереди, — не очень обнадеживающе проговорил молодой медик.
Америго не знал, что Симонетта в бреду звала Джулиано, потому удивился допросу, устроенному Марко: «Часто ли бывала она у Медичи? В какое время? А как тебе кажется, проводила она часы наедине с красавцем Джулиано или находилась в это время в обществе порядочных людей? Что, собственно, за джостра была, и привез ли Америго домой Симонетту после праздника? Брат смотрел холодно, и хоть подозрительность его относилась, естественно, к жене, Америго приходилось отчитываться, словно провинившемуся мальчишке. А он-то при чем? Не мог же он запретить Джулиано объявлять во всеуслышание их Симонетту своей Прекрасной Дамой. Или следовало выхватить из его рук серебряный шлем — награду победителю — и швырнуть в лицо соблазнителя? Да его там же на площади растерзал бы честной народ! Вот пусть братец сидит дома и караулит женушку. Думая так, Америго отвечал весьма лаконично: «Конечно, бывала она у донны Лукреции. Днем. С заходом солнца всегда возвращалась и рассказывала о том, что обсуждалось в гостиной Медичи. Сандро почти всегда сопровождал ее. А вчера я уехал раньше, так как меня ждали друзья. Симонетта же осталась награждать победителей состязания в лепке снежных львов».
— Что, больше некому было?
— Люди просили.
— Ну, а дальше?
— Потом пришел человек от донны Лукреции Медичи, чтобы передать, что та задерживает Симонетту у себя и сама отправит ее домой, отогрев как следует.
— Но донна ли прислала человека, или один из ее сыновей?..
— Сама донна Лукреция, поскольку записка была с ее печатью. Я, кажется, не выкинул ее. Если хочешь, покажу.
— Ладно.
Так прям и чистосердечен был взгляд Америго, что Марко готов был поверить: послышалось ему имя Джулиано, оброненное бредящей Симонеттой. Впору хоть у Лены уточнять, у свидетельницы… Он знал, что если начнет раздувать в душе пламя ревности, надолго потеряет покой, придется переживать, предпринимать какие-то шаги в защиту чести семьи. А какие? Голову свернешь — ответа не получишь. И в конце концов, даже если ненавистное имя сорвалось с ее губ, даже если допустить, что питает она к Джулиано нежные чувства — поскольку у бредящего, как у пьяного, на языке то, что у здравомыслящего на уме, — наказуемы все-таки дела, а не помыслы.
И никакими угрозами или пытками не заставить Симонетту перестать думать о Джулиано, если он скользким ужом устроился в ее сердце. Сейчас она несчастна, больна. Надо бы выказать ей заботливость — откроет глаза, а муж рядом, ухаживает. Тогда меньше поводов будет для противопоставлений сурового супруга и ласковых Медичи, тяжелее решиться на настоящую измену. В общем-то, ведь жаловаться ему на нее особо не за что. И снова уравновешенность взяла верх. Он стал вспоминать о сыне, представлять, как вручит ему подарки. Тут мысли, естественно, перекинулись к Теодоре: если Симонетте завтра не станет совсем худо, послезавтра он обязательно съездит в деревеньку и, проскакавши по хорошему морозцу, войдет в теплый дом с запахами сена и свежевыпеченного хлеба… Джакопо сначала, как всегда, будет приглядываться к нему исподлобья, затем ткнется носом в щеку, обнимет ручонками, запрыгает, радуясь подаркам. И старуха станет суетиться, накрывая на стол, хвалиться превосходным кьянти, лучшим в Тоскане, а потом заберет с собой Джакопо к соседке… И Марко заснул, едва ли не ощущая рядом горячее тело Теодоры.
Так и случилось. К вечеру следующего дня Симонетта пришла в себя — как ни далек от медицины был нынче Марсилио, а советы дал правильные.
— Пить, — первое, что произнесла Симонетта шепотом. И второе, собравшись с силами: — Правда, что Марко дома? Или мне приснилось?
— Приехал, — бесцветным голосом ответила Лена.
Симонетта, вздохнув, снова провалилась в небытие. Но уже на срок не столь продолжительный. Теперь Амор привел ее в чувство.
Улучив момент, когда в спальне никого кроме больной не осталось, он, положив передние лапы на кровать, стал торкаться в шею хозяйки мокрым прохладным носом, лизать шершавым языком щеку, ключицу, сладкую от меда.