Еще не открыв глаза, Симонетта потрепала пса по загривку, отодвинулась к стене. Амор и там доставал.
Пришлось сказать: «Фу!», чтобы он оставил ее в покое.
Вскоре зашла Лена и, увидев, что Симонетта очнулась, радостно всплеснула руками:
— Наконец-то!
Побежала в кухню за крепким мясным бульоном. Вернулась. Протягивая чашечку, спросила:
— Сможешь пить сама?
— А как же иначе?
— Да так вот… Двое суток с ложечки тебя поили.
— Да? Ничего не помню.
— Еще бы! Ну ладно, еще день-два и поднимешься.
Но выздоровление затянулось. Как и предрекал приятель Америго, Симонетту стали мучить приступы кашля. Кончились порошки, принесенные молодым врачом. Америго доставил еще. Фичино, обидевшись за холодный прием, оказанный ему сером Анастасио, наотрез отказался вновь посетить дом Веспуччи, несмотря на щедрые посулы Джулиано. А тому посоветовал лучше последить за своим здоровьем, поскольку за последние дни осунулся он и мрачным привидением бродил по палаццо, удивляясь, что кто-то может хохотать в ответ на нелепые колкости Пулоса, а кто-то — наигрывать на дудочке веселые мелодии.
«Тихо!.. Тихо! — хотелось одернуть ему шалопаев. — Ведь Симонетта больна!»
Потом он узнал, что любимая выскользнула из объятий горячки, что пила бульон и, скорее всего, опасность миновала. На радость матушке он сам тогда смог съесть ломтик сыра с холодным мясом.
Иной раз Джулиано укорял себя за недостаточное внимание к серу Анастасио и особенно — к Америго. Если бы он подобрал ключик к сердцу молодого Веспуччи, сделал его своим союзником, было бы легче Симонетте, к тому же можно было бы из первых рук узнавать о ее самочувствии. А ведь мог Джулиано — не зря называли его самым обаятельным человеком Флоренции. Мог, но не счел нужным. Теперь вот этого Марко нелегкая раньше времени принесла!.. Оставалась надежда все на того же Боттичелли. Но и ему не следовало быть навязчивым, учащая визиты. Только в исключительных случаях! Таким Джулиано решил посчитать передачу возлюбленной кольца в подарок. Давно уже хотел, чтобы что-то, ранее принадлежавшее ему, находилось постоянно при Симонетте. Первой мыслью было — медальон. Но тут же вспомнил бедняжку Маручеллу. Как он мог снизойти до той?.. Жил себе и не догадывался о существовании под небом Тосканы такого сокровища — его Симонетты. Нет-нет, только не медальон. Конечно же — кольцо. А как было бы чудно обменяться с нею кольцами, обручиться. Сколько нужно будет замаливать потом этот грех перед Богом? Но можно ли считать — даже не грехом! — проступком соединение двух любящих? И разве не по воле Всевышнего взгляд Джулиано однажды упал на Святую Марию «Благовещенья», и искра заинтересованности после встречи с милой Симонеттой превратилась в пламя, испепеляющее сердце любовной страстью? Не с благословения ли Господнего?.. Кольца — замкнутые круги, сомкнутые души… Он как-то, шутя, снял с тонкого пальчика любимой колечко, серебряную змейку, и попытался надеть на свой мизинец. Лишь до середины наделось оно. Такого же размера и надо бы подобрать. Появилась хоть какая-то цель. Перебрал свои драгоценности — ничего подходящего. Снова просить у матушки? Ни в коем случае. Пойти в семейное хранилище? Этого нельзя было делать без разрешения Лоренцо. Не хотелось… Пошел в ювелирные лавки на мосту Веккио. Долго бродил, разочарованно отодвигая кольцо за кольцом, пока один из торговцев, желая во что бы то ни стало угодить брату повелителя Флоренции, ни зазвал его домой. Там он предложил украшения, «равных которым не нашлось бы во всей Италии».
— Вот, поглядите-ка, милостивый синьор…
Кольцо с крупным бриллиантом стало бы, действительно, княжеским подарком и достойно воссияло бы на пальчике любимой. Но оно непременно сразу же бросится в глаза Марко! Ах этот Марко! Ничего не сделаешь, чтобы ни примериться прежде к его мыслям и поступкам. Внимание Джулиано привлекло более скромное колечко, не взывающее тут же к вычислению количества флоринов, в него вложенных. Изящные мелкие золотые листики, и в каждом по крошечной бриллиантовой звездочке, вспыхнувшей при свете поднесенной ближе свечи. Джулиано примерил колечко на мизинец. Должно быть впору. На нем и остановился.
Сандро долго уговаривать не пришлось, он уже и сам собирался навестить Симонетту. Чтобы развеселить и развлечь ее, Боттичелли нарисовал несколько сценок к фарсу, в котором проныра-стряпчий сумел ловко выманить у богатого суконщика десяток локтей сукна, да к тому же захотел нажиться на глуповатом купце и дурачке-батраке. Картинки и вправду получились забавными. Сандро, поговорив прежде о том о сем с сером Анастасио, показал их ему. И удивился: неужто у старика к концу жизни начисто иссякло чувство юмора? Углядел в безделках Боттичелли какие-то намеки на свою семью: купец, мол, и стряпчий — недотепы у тебя… Кое-как удалось Сандро переубедить сера Анастасио. Пришлось изощряться, чтобы всячески польстить старику. И даже рассмешил его в конце. Но когда сказал, что рисовал для бедняжки Симонетты, свекор ее опять нахмурился и понес совершеннейшую чушь: мол, слишком мелкие рисунки, и у нее глаза устанут разглядывать их… Отобрал и спрятал, сказав: «Потом как-нибудь».