Единственно, чего я хотел — это потерять сознание, потому что боли были невероятные. Жуткие боли были.
Приезжают в Смоленск. Это было ночью уже. В пять или в шесть госпиталей возили — нигде русского генерала не принимают. Нигде! Наконец приехали куда-то. Слышу, русская речь. К своим, значит, попал. Я понял, что это, видимо, лагерь для военнопленных.
Ко мне подошли санитары, и сестры подошли наши же, русские, я попросил воды. «У нас, товарищ генерал, нет воды. Водопровод не работает в Смоленске». Я говорю: «Снега хоть натайте». — «Сейчас, — говорят, — это и сделаем». Натопили снег, процедили его через марлю и дали мне напиться.
Когда меня несли на носилках по лестницам и по площадкам, буквально некуда было ступить ноге. Везде было забито ранеными. Всё — лестницы, лестничные клетки, площадки, всё было забито, вповалку — без всяких кроватей, носилок. Ничего! Просто так. И стоит стон.
Меня принесли в палату, где было человек пятнадцать офицеров. В том числе и генерал, начальник артиллерии 20-й моей армии Прохоров. Там кровати были. Меня положили на кровать. Когда я вот так рукой оперся на кровать, из матраца — сукровица, гной, — матрац был этим пропитан. Мне дали подушку, у меня и подушка даже была.
В этом госпитале кормили. То есть немцы ничего не давали, немножко хлеба давали. Маленький кусочек, видимо, одна восьмая, наверное, а остальное питание было: давали машину или подводу, и те, кто выздоравливал из раненых, ехали собирать у колхозников, что колхозники могли дать. А так как мельницы нигде не работали, то давали рожь или пшеницу немолотую. И вот рожь и пшеницу распаривали и ели. Больше еды не было.
К. М. Значит, ехала подвода или машина с немецким сопровождающим?
М. Ф. Да. И у колхозников собирали. Это был кошмар. Большинство умирало — раненые в живот с поврежденными внутренностями умирали от такой пищи.
Медикаментов давали ограниченно. А чаще всего — врачи, которых забирали, говорили: «Мы знаем, где был медсанбат, у нас там зарыты или брошены медикаменты». Тоже давали подводу, ехали, находили и привозили. Но этого было далеко недостаточно.
Я расскажу вам такую картину, которую сам наблюдал, очевидцем был.
Привезли меня на перевязочный стол, а на другом столе лежит наш полковник. Врач посмотрел и говорит: «У вас гангрена, надо немедленно ампутировать ногу». Он говорит: «Ну, что ж, давайте режьте». Врач говорит: «Нет обезболивающих средств. Придется делать так, по способу Пирогова в Севастопольскую войну. Без всяких обезболивающих».
К. М. Спирту давали, что ли?
М. Ф. Не знаю, что он ему дал, так, натер чем-то. Вы знаете, я смотрел, я в ужас приходил, когда он мясо разрезал, отвернул его. Тот только говорит: «Доктор, ну, поскорей, поскорей, доктор». А доктор: «Ну, потерпи, потерпи, голубчик», — и начинает пилить. Вы знаете, я не мог смотреть. Человек только так, стонал немножко. Когда кончилось, как будто бы он тоже почувствовал какое-то вроде как облегчение. Через два часа умер этот человек.
Я потом доктору говорю: «Доктор, вы же видели, что он умрет. Зачем вы только его мучили? Такие невероятные мучения человек перенес». Он говорит: «А что делать? Я хотел спасти все же».
К. М. Начальство немецкое там было?
М. Ф. Наше.
К. М. Немцев никого не было?
М. Ф. Не знаю. Наверно, был какой-то, но к нам не показывался. У нас были свои врачи, наши же врачи. Но они были бессильны что-нибудь сделать. Положили меня в ванну, потому что давно я уже не делал ванны. Вообще не делал ванны с момента… Да, черт ее знает, когда я мылся! Такие тяжелые бои были, когда там к черту мыться было! Ранен был, а в госпитале меня вообще не мыли. Только этот санитар, вернее, фельдшер австриец, о котором я вам говорил, меня протирал камфарным спиртом, а так я не мылся. И вот нужно было меня вымыть обязательно. Так воды немножко нагрели, растворили марганцовку и в эту марганцовку меня положили. Я говорю: «Заражение же будет». — «Ничего, с марганцовкой все сойдет». Все благополучно сошло.
В этом госпитале были случаи, когда умирало триста-четыреста человек в день. Триста-четыреста человек! А раненых все подвозят и подвозят. Сильнейшие бои же идут. Тяжелейших раненых привозят. Почему тяжелейших, потому что, видимо, на месте не оказана медицинская помощь, везут их доживать последние дни, и тут они уже доходили.
К. М. Видимо, и бои на линии фронта, и, главным образом, бои в окружении.
М. Ф. И в окружении, и партизанские. Все тут. Сплошной идет поток, поток привозят и поток уносят.
Я это говорю со слов врача, который заведовал этим госпиталем. До трехсот-четырехсот человек в день умирало.