Прежде он взирал на эти вещи глазами Бога и всё казалось маленьким и незначительным, ибо тогда величие Его Собственной сущности затмевало солнце, а Его огромная высота умаляла и могучие облака. Но сейчас, благородство и дивность этой простой сцены, через скромную перспективу его смертных чувств, выглядели великолепными, потрясающими и захватывающими дух; и сам Ишабоат, казалось, умалился пред величием природы.
— Так вот на что это похоже — быть смертным, — восхищённо шептал он, пока медленно пустился в путь по берегу. Он часто наклонялся, чтобы поднять блестящие морские раковины, счищая с них влажный песок и изумляясь их чистым насыщенным цветам. Он перебирал жёсткие высохшие водоросли и позволял мелкому белому песку протекать между пальцев.
Вскоре он повстречал рыбака, вытягивающего на берег свою лодку, отягощённую утренним уловом. Ишабоат остановился, отчасти боязливо, наблюдая за занятым делом человеком. Он обнаружил, что робеет; ибо никогда прежде не видел человека так близко. Однако же тот не выглядел столь ужасно порочным и греховным, какими изображал всех людей Асадор-Ниат.
Рыбак оказался средних лет, высокий и худощавый, со свисавшей на грудь седой бородой. Солнце и солёные брызги выдубили его кожу до цвета и текстуры поношенных сапог и на нём была грубо сотканная одежда, затвердевшая от соли и выцветшая от солнца. Его лицо было мудрым и доброжелательным. Его глаза были острыми и яркими, взирая из сети смешливых морщинок, а губы улыбались.
— Мира и достатка, друг! — приветствовал его рыбак взмахом руки. — Будет славный денёк, а?
Ишабоат что-то пробормотал в ответ и смотрел, как этот человек вытягивал на берег огромный капающий невод, полный рыбы.
— О да, друг, славный денёк и обещает быть хороший вечер, — весело подмигнув, бодро продолжал рыбак. — Благодарение Властителю Ишабоату, мои сети этим утром наполнились!
Его собеседник вспыхнул от подобного фамильярного, но почтительного замечания и, набравшись смелости от явной безобидности рыбака, он приблизился и даже попытался задать вопрос слегка дрожащим голосом. Ишабоат напомнил себе о своей миссии и поэтому отважился спросить: — Что… ах, что думаешь ты о Неол-Шендисе, о рыбак?
— Этом городе? А? Ну, друг, это доброе место для тех, кто любит сидеть взаперти за стенами. Возможно, слишком многолюдное для такого, как я, но всё же дивный, гордый город, могу поспорить, столь же прекрасный, как Мемнос! О да, Чорбва-купец даёт честную цену за мой улов и винные лавки не сдирают с тебя последнюю монету за бутыль. Базар — изумительно прекрасное место, а в порту полно чужеземных зрелищ, множество кораблей и моряков из далёких мест, и о! истории, которые они рассказывают про острова, которые повидали! — Он захихикал воспоминаниям.
— Но постой, — сказал он, с извиняющимся видом посмотрев на Ишабоата, — я совсем позабыл о приличиях. Я — Бурхан-рыбак. А ты?
Иной замялся. — Я… я — Йиша Борат, — назвался он, используя первое, что пришло на ум.
— Так ты рыбак?
— В… в некотором роде, — смущённо пробормотал тот.
— Тогда мы братья по ремеслу! Пойдём друг Йиша, помоги мне дотащить полный невод рыбы до дома и я поделюсь с тобой завтраком! Это будет не пир, но…
И так эти двое поднялись по дюнам к маленькой хижине, прижавшейся к холму. И они беседовали весь этот день; и Бурхан показал своему новому другу сохнущие на солнце сети, маленький садик и цветник. Он демонстрировал своему очарованному гостю мастерство и искусство крючка и весла, и как читать течения и ветры. День пролетел быстро и, прежде чем Ишабоат это осознал, наступил вечер, закатывающееся солнце окрасило багрецом башни Неол-Шендиса и холодный солёный ветер налетел с потемневшего моря.
Внутри хижины в очаге пылало жаркое пламя, отбрасывая живые красные отблески по всей комнатке, уютной и славной комнатке. Там рыбак усадил бога перед горящим плавником и угостил его красным вином в деревянной кружке и доброй трапезой из жареной рыбы, свежих фруктов и грубого белого хлеба. Ишабоат никогда доселе не вкушал пищи смертных и нашёл сытный жар, который эта простая еда рассылала по его жилам, захватывающим новым опытом, приносившим гораздо больше удовлетворения, чем воздушные кушанья, прежде насыщавшие его божественные вкусы.