Внимание Торговца привлекло движение снаружи, на улице. Ого! Может, это покупатель? Маленькая фигурка, видневшаяся сквозь оконную грязь, выглядела заинтересованной. С молниеносной быстротой — что замечательно для его возраста — Маллумунс открыл дверь, высунул голову и подбодрил существо у окна улыбкой, что могла расплавить и рубин.
— Заходите! — прокаркал он. — Здесь внутри есть вещи, достойные императора. Входите, входите.
Андерпанг, ибо это был он, осторожно оглядел его, словно ожидая, что сам станет предметом изучения, по крайней мере, некоторых любопытных горожан. Увидев, что это не так и на улице топчутся лишь галка и шелудивая кошка, лениво загоняющая ту в переулок, он боком подковылял к Маллумунсу и позволил ввести себя в тёмную пещеру лавки. Её дверь захлопнулась, словно капкан.
— Хорошо, хорошо, и чем же я могу вам помочь, маленький господин? — елейно вопросил Торговец.
— Я здесь по поручению моей госпожи. Как понимаете, я не могу назвать её имя, но у неё превосходная репутация, это жена удалившегося от дел, одного из самых именитых городских купцов, вероятно, самого известного.
— Понимаю, понимаю. Должно быть вы имеете в виду его высокопреосвященство, Константиновулоса Константиновуланса. Кого же ещё?
— Ещё выше. Мне следует молчать.
Маллумунс закудахтал от удивления. Выходит, он имеет дело с Королевским Домом. — Вот как, вот как. Тогда я уверен, что могу предоставить вам всё, что вы потребуете. Позвольте мне предложить несколько вещиц, которые могут идеально подойти для ваших целей. Я недавно приобрёл миниатюрный набор ониксовых единорогов, каждый из которых исполняет танец под музыку, будучи помещён под свет полной луны.
— Уверен, это чудесно, — сказал Андерпанг. — Только не для меня. Моя госпожа равнодушна к подобным вещам.
— Безусловно, безусловно. Тогда как насчёт уникальной Прекрасной Певчей Птицы с Пылающего Полудня? Её перья, по слухам, источают редкий аромат, который, в соединении с песней, вдыхает потрясающий напор и энергию в вялый любовный роман.
— Не думаю, что моя госпожа хочет воспламенить угасшие угли желания её мужа. Потрясение может лишить его жизни.
— Нет, нет, так не пойдёт. Возможно, вы подразумеваете что-то определённое?
— Подразумеваю. Моя госпоже требуется сильный джин.
Маллумунс скривился. Андерпанг не мог сказать, произошло ли это от озадаченности, изумления или боли. — Интересно. Интересно. Тем не менее, я могу это устроить.
— Это должен быть самый сильный образец, который у вас имеется. Не стоит пытаться всучить мне залежалый товар. Только попробуйте эту уловку, Торговец, и возмездие будет скорым и чрезвычайно ужасным. Я сожалею, что пришлось быть грубым, но вы должны понять ситуацию.
— Да, да. Ваша госпожа достойна только лучшего. Знатная дама из верхушки общественного строя.
— Исключительно.
— Если вы можете немного подождать, я поищу в своих лучших запасах. Уверен, у меня имеется такая вещь, хотя, конечно, это не то, что я выставляю напоказ. Должен сказать, люди убивали за него. Гремели битвы. Низвергались короли.
— Избавьте меня от сладких речей, — прервал Андерпанг. — Просто принесите его.
Маллумунс низко поклонился и отступил в глубины лавки. Лишь скрывшись из виду, он распрямился, хоть и всего на несколько дюймов. — До чего же дошло? — спросил он сам себя. В эти времена даже простые слуги выказывают ему неуважение. Как же грубо было это маленькое создание! Ещё и угрожало. Нелепость. А, впрочем, дело есть дело. Тут могла состояться сделка.
Внезапно его глаза вспыхнули. Ну да, конечно, конечно! Прекрасное решение, удовлетворить не только нужды маленького человечка, но и свои собственные. Та бутылка! Он хотел избавиться от неё целую вечность, вечность. Так, где же она была?
Он довольно долго рылся в рядах и рядах пыльных бутылок всех форм, размеров и цветов, пока наконец не обнаружил то, то искал. Это оказалась необычной формы склянка, крапчато-ящерично-зелёная, с причудливо изогнутым горлышком и туго вбитой толстой пробкой, словно кто-то запечатал её, дабы никому не позволить насладиться сомнительными удовольствиями содержимого. Торговец взял её с полки, обращаясь со склянкой так, будто она могла взорваться от легчайшего прикосновения и на его лбу проступила испарина, когда он с чрезвычайной осторожностью вернулся со склянкой обратно в лавку.