***
Я прихожу в себя, и хоть голова раскалывается после удара, тут же вскакиваю на ноги. Я провожу беглую оценку обстановки, все еще готовая героически мчаться на помощь Зои, и сразу понимаю, что в этом больше нет необходимости. Не знаю, как дела у Зои, но мои крайне плохи.
Я в комнате. Ее вид не сулит абсолютно ничего хорошего: стены обиты каким-то плотным материалом, полы мягкие. Под потолком тускло горят несколько ламп, свет приглушен. Я различаю дверь и большой темный прямоугольник рядом с ней. Он может быть чем угодно – как телевизором, так и зеркалом Гезелла. Мне не нравится это предположение, ведь оно означает, что за мной наблюдают. Я прохожу от стены до стены, чтобы размять ноги и собрать побольше информации, но здесь толком нечем себя занять. Из предметов: матрас, на котором я лежала и омерзительное ведро в углу. Все. Но мой мозг примечает кое-что еще и концентрируется на этой детали, чтобы не скатиться в пучину отчаяния.
Запах. Сильно пахнет дезинфицирующим средством. В помещении, от моих волос и одежды, которая, к счастью, все еще на мне. Я тру ладонями друг о друга и получаю подтверждение своей догадке – кожа сухая, как после обработки антисептиком. Я запомнила это ощущение с пандемии, когда из-за постоянных мер безопасности, изводила тонны увлажняющего крема. Меня будто выкупали в антисептике – кончики волос все еще влажные, от них таращит сильнее всего.
Я смеюсь. Потрясающе – я «в гостях» у маньяка, помешанного на чистоте. Смех нервный, ведь я толком еще не решила, стоит ли мне обрадоваться этому открытию или испугаться. Я не знаю, какая мне удача от такого заключения и смогу ли я использовать его себе на пользу, чтобы выбраться. А я выберусь, ведь, очевидно, не я была его целью, а Зои. Он вернется за ней. Он пришел за ней, а я лишь спутала его карты, явившись, чтобы посталкерить за своей бывшей лучшей подругой. Он то думал, что он такой один, со своим дурацким биноклем.
Зачем вообще бинокль, когда изобрели интернет?
Глупый маньяк!
Как ему, должно быть, досадно! Пришлось переводить антисептик не на ту пленницу. Ничего. Он еще пожалеет. Пожалеет, что преследовал мою Зои, что похитил меня, что ударил по голове, что отобрал мой телефон, ключи от машины, парку и старые кеды. Он понятия не имеет, с кем связался. Ему… не повезло.
Меня охватывает странный азарт. Я через голову стаскиваю провонявшую антисептиком толстовку, и делаю еще круг, потирая свежую шишку на макушке. Останавливаюсь у стекла, чтобы вмазать в него кулак. Ожидаемо, оно не трескается.
– Эй! – кричу я, что есть сил. — Эй! Есть там кто?! Эй!
Никто не отвечает, но я догадывалась, что так будет. Запереть жертву – мало, она не станет жертвой, пока ты не сломишь ее волю. Существует приличное количество способов добиться покорности и смирения, мне они известны. Раньше это причиняло мне боль, теперь я этим горжусь. Мне хочется верить, что я сильнее любой другой девушки, когда-либо оказавшейся на моем месте. Я другая. Я из тех, которые выживают. Надеюсь.
– Эй! – снова кричу я, сопровождая вопли ударами в стекло. — Эй! Кто вы? Что вам от меня нужно?
Сбавь обороты – говорю я себе. Ты должна быть напугана. Покажи это. Но у меня не выходит. Я паршивая актриса. Во мне только ярость. Впрочем, мне все-таки удается откопать в себе кое-что подходящее. Смущение. Я беру в руки ведро.
– Эй! – повторяю я. — Мне нужно в туалет.
Я подпрыгиваю на месте от внезапного звука. Осматривая помещение, я не приметила колонки под потолком. Они оживают, из них раздается шершавый, зубодробильный скрежет помех, а потом голос, искаженный с помощью какой-то программы, отчужденный, нечеловеческий. Он лишен эмоций, но мне все равно мерещится в нем насмешка садиста.
– А это тебе на что? – должно быть, он имеет в виду ведро.
– Я не могу ходить в… ведро! – возмущенно откликаюсь я, - тем более, когда кто-то смотрит, - добавляю уже тише, мягче, - пожалуйста.
– Здесь тебе не пятизвездочный отель, - подмечает похититель. И не разберешь – то ли это новая волна звуковых помех, то ли он давит смешок.
– Да пошел ты, сукин сын! – взрываюсь я и швыряю ведро в стекло. Оно пластиковое, я сразу расценила его, если не как гипотетическое оружие, то как реквизит для перформанса. Ведро разлетается на осколки – пластик дерьмовый, дешевый, но возле дна плотнее. Я подбираю большой, острый кусок и сжимаю его в пальцах.
Мне бы не помешало заплакать для усиления драматического эффекта, но я не могу. Вся я сейчас – туго натянутая струна, занесенный клинок, каждый мускул в теле звенит от напряжения.