— Ага, но обеспечиваешь их ему, — произнесла я, разворачиваясь к столу спиной. Я чувствовала его взгляд на своей спине, тяжёлый и обиженный.
— Он молодой, кровь играет, — оправдывался он. — А я вот уже готов ограничиться одной женщиной.
Я проигнорировала его и села в кресло, делая вид, что снова погружаюсь в отчёт. Дмитрий понял, что разговор окончен.
— Ну ладно. Ещё увидимся, — бросил он на прощание и вышел, притворив дверь с излишней, как мне показалось, театральностью.
Я сбросила напряжение, позволив плечам опуститься, и провела рукой по лицу. И тут мой взгляд упал на Аида. Он всё так же сидел неподвижно, но смотрел на меня. Не оценивающе, не осуждающе — просто смотрел, словно я была самым сложным алгоритмом, который ему предстояло разгадать.
— Что? — моё слово прозвучало резко, с ледяной ноткой. — Ты хочешь что-то спросить?
Он немного подумал, его голубые линзы слегка поблескивали при свете лампы.
— Почему вы отталкиваете человека, когда он проявляет к вам такую интенсивную физиологическую и поведенческую заинтересованность? — наконец произнёс он. — Наблюдаемые параметры Дмитрия Петровича — повышенный тонус мышц, сужение зрачков при визуальном контакте с вами, изменение тембра голоса — указывают на сильное возбуждение и целенаправленность. Кажется нелогичным отвергать столь настойчивый ресурс внимания.
Я фыркнула. Чёртов анализатор.
— Потому что его «интенсивная заинтересованность», Аид, — это гормональный коктейль под названием «Хочу-и-возьму». Мужчины его калибра, — я язвительно подчеркнула это слово, — путают доступ к телу с доступом к человеку. Они видят цель: приблизиться, продемонстрировать намерение, получить отклик. Его интерес — не ко мне. А к победе. К подтверждению своего статуса альфы, способного обладать даже такой сукой, как я. — Я сделала паузу, давая ему обработать информацию. — Это не заинтересованность. Это инстинкт собственника, приправленный азартом. А я не ставлю себя на один уровень с трофеем.
Аид слушал с тем же невозмутимым вниманием, словно я читала ему техническую документацию.
— Вы описываете его мотивацию как исключительно биологическую и статусную, — заметил он. — Но анализ его микроэкспрессии после вашего отказа, особенно в области глаз и рта, а также лёгкое снижение тонуса плечевого пояса, указывают на подлинное разочарование, выходящее за рамки уязвлённого эго. Возможно, его алгоритм… сложнее?
Гнев, горячий и стремительный, подкатил к горлу. Он что, сейчас будет меня учить читать мужчин?
— Очаровательно, — прошипела я, вставая и опираясь ладонями о стол. — Ты теперь ещё и дипломированный специалист по мужским обидам? Расшифровщик душевных терзаний по микродвижению бровей? — Я ткнула указательным пальцем в его сторону, жест был резким, отрезающим. — Запоминай раз и навсегда, Аид: твоя задача здесь — сидеть. Тише воды, ниже травы. Не лезть в анализ человеческих эмоций. Особенно моих. Или тех, кто ко мне лезет. Это не твой контур. Это не твоя прошивка. Это — назойливо. И крайне нецелесообразно для твоей… продолжительности функционирования. Понял?
Он моргнул, его оптические сенсоры зафиксировали мою агрессию, но он не отвёл взгляд.
— Понял. Инструкция принята. Режим наблюдения ограничен техническими параметрами. Вопросы по взаимодействию с Дмитрием Петровичем исключены из алгоритма анализа.
— Умница, — сдавленно бросила я и резко опустилась в кресло. — Сиди и не напоминай о себе.
Я схватила мышку, уставившись в экран, но буквы расплывались. В висках стучало. Рука сама потянулась к ящику стола, к спрятанной там пачке. Проклятая привычка. Проклятая работа. Проклятые мужчины, вечно считающие, что имеют на меня права.
Я с силой захлопнула ящик. Не сейчас. Я не дам этому дню победить меня.
Тишину в кабинете нарушал лишь едва слышный гул процессора Аида и яростный стук моих каблуков по ножке стола. Адреналин медленно отступал, оставляя после себя пустоту и раздражение. Я снова взглянула на Аида. Он сидел, уставившись в стену перед собой, словно выключенный. И всё же я чувствовала его внимание, его безмолвный анализ.
На часах было уже 21:07. Я снова засиделась здесь сверх всякого плана. Отчёты, наконец, были готовы, но каждая секунда сверхурочной работы отзывалась в висках тупой болью, а глаза слипались от мерцания монитора. Я резко встала — спина заныла в ответ, — и стул с грохотом откатился назад.
Аид всё так же сидел на отодвинутом стуле, неподвижный и безмолвный, будто часть интерьера. На этом фоне его убогие синтетические тапочки и кричаще пошлая рубашка смотрелись особенно кощунственно. Перфекционист во мне взвыл. Если уж я обречена таскать с собой эту железяку, то он не будет позорить меня своим безвкусием.