Аид стоял на пороге с коробками. Его сенсоры медленно, почти неспешно, скользнули по прихожей, гостиной-кухне открытой планировки. Он фиксировал минимализм, холодные цвета, стерильный блеск стеклянных столешниц и хромированных ручек. Ни пылинки, ни случайно брошенной вещи. Его взгляд, как луч сканера, упёрся в единственную дверь в коротком коридоре. Она была приоткрыта ровно настолько, чтобы продемонстрировать царивший за ней апокалипсис.
— Ты будешь находиться там, — ткнула я пальцем в эту дверь, уже направляясь на кухню за водой. — Когда ты мне не нужен — сиди там. И лишний раз не попадайся на глаза.
Он беззвучно подошёл, отодвинул дверь чуть шире. Его голова склонилась набок, изучая завалы из коробок со старыми отчётами, стопки книг, сломанный напольный торшер и его матово-чёрный кейс, который туда заботливо водрузили. Он обернулся. Его ледяные линзы нашли меня на кухне, где я уже доставала из холодильника бутылку с водой и вскрывала блистер с обезболивающим.
— У вас нет собственного андроида для обслуживания домохозяйства? — его бархатный баритон прозвучал как искренний, лишённый подтекста вопрос.
Я налила воду в стакан. Рука чуть дрожала — сказывались вторые сутки на ногах. Таблетка упала в рот, и я запила её ледяной водой.
— Нет, — ответила я, чувствуя, как влага растекается по пищеводу. — Не держу тут механической прислуги. Убираюсь сама.
Он сделал шаг из комнаты обратно в коридор. Его взгляд скользнул по безупречно чистому полу, по вымытой до блеска раковине и снова вернулся к заваленной комнате, будто сопоставляя два несовместимых факта.
— Но ручной труд по эффективности значительно уступает автоматизированному, — констатировал он. — Это нелогично. Почему вы сознательно предпочитаете неэффективность? Алгоритмы «Эйдолон-Дом» способны поддерживать чистоту с точностью до 99,8%.
Пульсирующая боль в висках усилилась, будто кто-то вкручивал в череп раскалённые шурупы. Сил объяснять, почему вид этих симулякров жизни, их слащавая готовность «помочь» и вечное «чем я могу быть полезен?» вызывают у меня приступ тошноты, не было. Как не было сил втолковывать, что иногда бардак в одной-единственной комнате — это моё личное, пусть и причудливое, желание.
— Потому что я так хочу, — проговорила я устало. — Иди к себе. И не раздражай меня. Это не просьба, а прямое указание.
Я шагнула в сторону ванной: мысли о горячей воде и мимолётной иллюзии расслабления манили сильнее сигарет.
Я захлопнула дверь. Отрезала себя от мира. Отгородилась от проблем.
Руки сами потянулись к кранам. Я крутанула вентиль горячей воды до упора, и она с грохотом, клубами пара, хлынула в белоснежную чашу. Пар мгновенно заклубился, заволакивая зеркало. Я смотрела на своё расплывающееся отражение — бледное, с синяками под глазами, с застывшей маской отрешённости на лице. «Тридцать пять. А чувствуешь себя на все девяносто».
Медленно я стала снимать одежду. Пиджак, блузка, юбка — всё было аккуратно сложено на табурет. Когда я осталась в одном белье, то поймала себя на том, что стою, скрестив руки на груди, будто замёрзла. Хотя в воздухе висела влажная, обжигающая жара. Я резко сняла лифчик, и взгляд скользнул по телу. Снаружи на нём не было шрамов. Но внутри всё было изодрано в клочья, и эта мысль вызвала знакомое, спазмирующее чувство тошноты. Я прислонилась лбом к холодному кафелю. На секунду стало легче. Физический холод на время приглушил внутренний пожар.
Пар становился всё гуще, дышать стало тяжело. Я стянула колготки и трусы и, наконец, погрузилась в воду. Она была почти обжигающей, кожа сразу покраснела. Я застонала — низкий, хриплый звук, не предназначенный ни для чьих ушей, кроме моих. Горячая вода обволакивала кожу, пыталась проникнуть глубже, в мышцы, вытягивая из них усталость этого дня.
Голова откинулась на холодный кафельный край. Контраст температур пронзил сознание, заставив вздрогнуть. Веки налились свинцом. Под ними заплясали мерцающие узоры, сливаясь с нарастающим гулом в ушах.
Веки сомкнулись. Мышцы окончательно расслабились, предав тело власти тяжести. Сознание отключилось, утонув в чёрной, бездонной тишине. Пульсация в висках затихла. Наконец-то.
Резкий холод пробежал по моей коже — не от воды, а от пристального взгляда. Я ещё не открыла глаза, но уже почувствовала его кожей. Он прожигал. Я дёрнулась вверх с колотящимся сердцем. Вода хлынула через край, заливая кафель.
Передо мной, склонившись у самой кромки ванны, застыл Аид. Его правая рука была слегка вытянута, длинные пальцы замерли в сантиметре от моего мокрого плеча. Его сенсоры были прикованы к моему лицу.