Взоры всего зала, словно по команде, устремились на наш столик. Дмитрий, всё ещё сжимая в руке проклятую коробку и нервно перебирая её большим пальцем, застыл с натянутой, стеклянной улыбкой. Он помахал свободной рукой, кивнул. Я молилась про себя, чтобы ему хватило ума не рухнуть сейчас на колено. Хватило. Он лишь судорожно сунул коробку обратно в карман смокинга — движения были резкими, злыми.
Пётр Семёнович не дал волнению утихнуть.
— Но это ещё не всё, что я хотел сказать сегодня. Как вы, возможно, знаете, наша компания продолжает расширяться, стремясь оказывать услуги по всему миру. И уже очень скоро откроет новый филиал в Сингапуре.
Тишина в зале стала абсолютной. Я почувствовала, как по спине пробежали мурашки — предвкушение и страх одновременно. Вот оно. Сейчас.
— С гордостью должен сказать, — Пётр возвёл голос, обводя зал властным взглядом, — что вице-президентом этого филиала станет наша сотрудница, которую многие из вас тоже прекрасно знают за безупречную работу, железную хватку и… редкое умение видеть суть вещей. Поприветствуйте начальницу отдела контроля исправности — Еву Соколову.
Зал взорвался. Сначала — гул удивления, потом — бурные, неискренние аплодисменты. Десятки глаз уставились на меня — с завистью, интересом, холодным расчётом. Николай, сидевший с Афродитой и Аидом, хлопал искренне и широко улыбался. Афродита визжала от восторга и трясла Аида за рукав. Аид… Аид смотрел прямо на меня. Его лицо оставалось спокойным, но синие глаза горели такой интенсивностью, таким немым вопросом и поддержкой, что у меня на миг перехватило дыхание. Едва заметным кивком он дал понять: Иди. Ты можешь.
Олег Лебедев снова взял бокал и уставился на меня. Его взгляд был пронзающим, аналитическим. Я заметила, как он перевёл его на Дмитрия, а затем снова на меня. В этом молчаливом обмене читалась новая, ещё неоформленная угроза.
Пётр Семёнович сделал властный жест рукой — не приглашающий, а приказывающий. Поднимайся.
Я встала. Колени на секунду подкосились, но я впилась ногтями в ладони, и боль вернула чёткость. Я шла к сцене с прямыми плечами и высоко поднятой головой, чувствуя, как каждый шаг отдаётся гулким эхом в тишине зала. Я не смотрела на Дмитрия, но кожей ощущала его взгляд — обжигающий, полный немой ярости и предательства. Он сидел, сжавшись, его пальцы белели на столешнице.
Поднявшись на сцену, я оказалась в ослепительном свете софитов. Они выжигали всё вокруг, оставляя только меня, Петра и море теней в зале. Пётр пожал мне руку — крепко, по-деловому, но в его глазах мелькнуло нечто вроде одобрения и… предупреждения. Ты получила свой шанс. Не оплошай.
Он передал мне микрофон. Его металл был холодным, почти ледяным на ощупь. Я повернулась к залу, окинула его взглядом: бледное, искажённое злобой лицо Дмитрия; Аид, откинувшийся на спинку стула — поза расслабленная, но всё его внимание, весь фокус был направлен на меня.
Я поднесла микрофон к губам. Голос дрогнул, выдав внутреннюю дрожь, которую я так тщательно скрывала.
— Спасибо, Пётр Семёнович, — начала я, и звук собственного голоса в динамиках придал мне уверенности. — Признаюсь, это назначение стало для меня неожиданностью. Как, полагаю, и для многих в этом зале.
Я сделала паузу, позволив словам повиснуть в воздухе.
— Я всегда считала, что главное в нашей работе — не просто создавать совершенные механизмы. И даже не продавать их. Главное — брать за них ответственность. Видеть в каждой единице, сходящей с конвейера, не только продукт с серийным номером, но и ту сложность, которую он неизбежно привносит в жизнь людей. Осознавать ту самую хрупкую грань, которую мы, создатели, обязаны видеть, даже если предпочитаем закрывать на неё глаза.
Я перевела дух, позволив взгляду скользнуть по рядам. Некоторые слушали, наклонившись вперёд, другие ёрзали, поглядывая на часы.
— Моя работа… научила меня многому. Вы не поверите, сколько комичных, нелепых, а порой и откровенно трагичных ситуаций я насмотрелась за эти годы. — В зале кто-то тихо фыркнул. — Но знаете, о чём это говорит? О том, что наше сближение с нашими… компаньонами становится всё теснее. Мы учимся друг у друга. Порой — жестоко. Порой — смешно. Кто знает, — я позволила себе лёгкую, почти шутливую интонацию, — может, однажды андроиды будут голосовать на выборах? Или требовать отпуск?