Выбрать главу

– Что, совесть мучает, а, Моше?

– И да, и нет.

– Не вздумайте корить себя. Он сам виноват. Только он сам. Некоторые просто не способны следовать здравому смыслу. Он был именно таким – самым непредсказуемым человеком на земле. Разумеется, он обладал могучим интеллектом, но руководствовался не им, а исключительно эмоциями. Пустая трата энергии и ничего больше, Моше.

– Каков бы он ни был, он вполне сгодился для ваших целей, Джудит. Уж вы-то знаете! Неужели вам ничуть не жаль его?

– Жаль? Его?! – она покачала головой. И в ее голосе не было обычного сарказма, когда она продолжала:

– Джошуа Кристиана невозможно жалеть или оплакивать. Он не умрет никогда. Он переживет и вас, и меня. И торжествующе, с загадочной улыбкой на лице, она добавила: – Я сама позаботилась об этом.

Моше сокрушенно хлопнул себя по бедрам:

– Ах, иногда мне кажется, что вся эта ответственность слишком тяжела для меня. – Он поднялся и взглянул на часы: – Ну, мне пора обратно в Сектор № 4. У меня на сегодня две конференции. Боже, до чего мне все надоело: я бы скорее согласился горбатиться у компьютера, чем присутствовать на этой говорильне.

– Бросьте, Моше, никто вас не заставлял, сами согласились.

– Знаю, знаю! – Он выпрямился и снова надел на себя маску величественного достоинства. Она заметила, как он похудел в последнее время. – Я еврей, – сказал он просто. – Иногда мне надо поплакаться, чтобы чувствовать себя бодрее. Вы распорядились Сектором № 4, четвертым отделом с присущей вам прозорливостью, Джудит. Я как генератор идей и Джон Уэйн как администратор – мы прекрасно сработаемся.

– Как у вас со здоровьем, Моше? – спросила Джудит, когда он уже направлялся к выходу, – вы проходили медицинское обследование?

– Имея такую жену, как моя? И вы еще спрашиваете!

– Все в порядке?

– Разумеется, – ответил он и вышел. Джудит подождала и попросила соединить ее с Президентом. Его звонок пришелся как нельзя более кстати: избавил на необходимости отвечать на вопрос, почему она согласилась сменить профессиональную карьеру на политическую. Она чуть-чуть не проболталась, а это могло бы стать крупной ошибкой. Моше очень переменился после смерти Джошуа Кристиана, хоть и не знал подробностей. Да, это наверное потрясающе, стать первой Леди! Можешь там изводиться, сколько душе угодно, милейший Джошуа! Петля на кизиловом дереве – это не для меня. Я даже не ненавижу тебя больше. Хотя сейчас могу признаться – ненавидела. Даже позволяла командовать собой. Но если бы ты вырос в Питтсбурге, в той среде, где я, то знал бы: ничем не пробить шкуру, которая там нарастает. Если бы не эта шкура, то я и до сих пор пребывала бы в том же Питтсбурге и либо спилась, либо сидела бы на игле – и то при условии, что ухитрилась бы добывать на это деньги?

А Тибор Ричи – мужчина красивый. И я буду для него идеальной женой. Я полюблю его. Сделаю его счастливым. Буду заботиться о его дочери, добьюсь, чтобы он выставил свою кандидатуру на четвертый срок. Добьюсь, что его будут считать еще более великим человеком, чем Август, император римский. Я почивать на лаврах не стану. От операции «Мессия» – к операции «Император»!

Доктор Чейзен остался в Холломане на Оук-стрит, 1047 ночевать. Семья Кристиана встретила его сердечно. Они говорили о покойном свободно, без слез и рыданий – гораздо спокойней, чем сам Моше. Говорили о том, как намерены распорядиться собой теперь, когда с ними больше нет Джошуа.

– Я и Мириам собираемся вскоре отправиться в Африку. – Нам столько еще надо успеть сделать, чтобы Завет Джошуа по-настоящему утвердился на Земле, – говорил Джеймс.

– Скоро опять уеду в Южную Америку, – говорил Эндрю. Он не прибавил, что жена будет сопровождать его. Доктору Чейзену показалось, что она, бедняжка, не совсем в себе: то бесцельно бродила по комнате, тихонько напевая, то вдруг прислонялась к плечу Мэри, которая обращалась с ней нежно и терпеливо.

Они, – сказала Мэри, имея в виду себя и Марту, – останутся возле Мамы здесь, в Холломане, пока остальные будут служить делу, начатому их покойным братом.

– Знаете, Моше, раньше я думала, что умру от тоски, если буду путешествовать по всему свету. Но даже путь до Вашингтона показался мне слишком долгим.

После великолепного обеда, приготовленного Мамой, они перешли в гостиную – самую красивую комнату, какую когда-либо доводилось видеть Моше. Там, среди зелени и цветов, разговор по-прежнему вращался вокруг семейных планов.

– Однако, вы должны помнить, что пока никто никуда отсюда уехать не может. Ведь со дня смерти Джошуа еще не минуло сорока дней.

– Сорока дней? – переспросил Моше, будто не понимая.

– Совершенно верно. И наш Джошуа еще не явился к нам! Но он явится обязательно! Через сорок дней. По крайней мере, мы так думаем, хотя и не можем быть абсолютно уверены. Может, пройдет дважды по сорок дней. Или на третьи сороковины. Две тысячи лет прошло, идет третье тысячелетие, а мы все еще ничего не знаем точно! Если окажется, что это не произойдет через сорок дней, то сыновья, конечно, не будут задерживаться: значит им просто не суждено присутствовать при этом. Думаю, что он должен явиться только женщинам – двум, Мариям и Марте. Но могу и ошибиться.

– Она выглядела такой счастливой, такой уверенной. И такой безмятежной. Она безусловно не потеряла рассудок. Он пытался понять, что думают о словах Мамы остальные, но тщетно: лица их были бесстрастны.

– Вы дадите мне знать, когда это случиться? – спросил Моше с приличествующим случаю почтением.

– Обязательно! – ответила Мама. Остальные промолчали.

Мэри вдруг обернулась к нему; ее губы были полуоткрыты; казалось, что она собирается сказать ему что-то важное.

– Да, я весь внимание! – воскликнул он.

Мэри улыбнулась светло и ясно; последнее время она стала еще больше походить на Маму.

– Пейте свой кофе, Моше, – сказала она. – А то остынет.

...