Наконец он светски кивнул ей и без слов удалился.
Срочно на воздух.
Она рванула из зала, ни на кого не обращая внимания, пролетела по лестнице и побежала в сад. Весь ужас ситуации накрыл ее.
«Боже, что ты наговорила! Что ты наделала, о чем думала?» - Кадлер повалилась на мраморную лавку и стала снова и снова прокручивать в голове разговор.
«Зачем вообще ты открыла рот, зачем сказала все это?»
Кадлер застонала – лишь бы это была не ловушка. А он? Сам виноват! И она повелась.
Какой кошмар! Какой кошмар, и чем это обернется?
Мать, конечно, первым делом пристанет с расспросами. Как она это объяснит?
«- Вы мне служить не хотите».
«Конечно, черт возьми, не хочу. Я ненавижу тебя!»
Кадлер схватилась за голову. Сердце так колотилось, что казалось, просто выпрыгнет из груди. Что было самым ужасным из того, что она сказала? На что он мог разозлиться больше всего?
Тут она вспомнила случай на фестивале и речь в поддержку Амазонии. Он должен был все это знать сам. Но ничего ей не сказал. На что тогда рассчитывал, чего хотел? Думает, что сможет перенастроить ее?
Как бы не так!
Но, по крайней мере, она прямо и четко обозначила свое мнение. Да, она обозначила свое мнение… Кадлер дрожала так, будто оказалась на морозе, и обняла себя руками. Ей вдруг отчаянно захотелось рыдать. У нее возникло чувство, что она-таки оказалась в капкане и просто служила объектом исследования. Инструментом?
Не мог же он всерьез считать, что она при каких-либо условиях когда-либо могла передумать? Да с чего бы?
Не могло ли это быть основание к тому, чтобы посчитать, что принуждение оправданно? Но как будто бы… Кадлер пыталась представить себя на его месте, хотела бы она, чтобы с ней кто-то был по принуждению? Эта мысль вызвала у нее тошноту.
Но кто ЕГО знает…
От страха и сомнений у нее трещала голова. Ей следовало просто не отрываться от плана матери, но Кадлер все время с него сворачивала – то ли из-за глупости или неопытности, то ли из-за строптивости. Теперь, когда, как она надеялась, никаких других бесед Корунд не захочет, следовало спокойно работать, показать себя, как графиня наметила, и – Асфирь, прощай. На фоне нынешнего вечера эта последняя мысль уже не так тревожила девушку.
Главное, чтобы он разрешил ей уехать.
Иногда бывают моменты, когда хочется просто закрыть глаза и никогда их не открывать.
Она так устала, и от планирования, и от мыслей.
«Хочу домой».
Сбежать… наверное, уже можно. Нужно попрощаться.
Она встала и нетвердой походкой направилась во дворец, намереваясь откланяться и покинуть бал.
Но ее ожидала еще одна неприятность.
Подбегая к лестнице, Кадлер заметила Геопала и выругалась про себя.
«Только не сейчас».
Она могла избежать общения, развернувшись и рванув в другую сторону, хотя Геопал уже видел ее. Ну, и что? Он вряд ли сам горел желанием общаться с ней.
Но Кадлер не стала. Рано или поздно им следовало поговорить. И коли она итак уже до крайности ухудшила себе жизнь, почему бы не все разом?
Геопал тоже не свернул.
Ноги принесли их наверх практически одновременно, но все же он успел чуть раньше и, явно не настроенный на разговор, уже коснулся ручки двери, намереваясь скрыться внутри, когда она поспешно окликнула его:
- Геопал.
Он замер, но не повернулся. А Кадлер не знала, что сказать дальше. Извиняться сразу? И как извиняться? Язык словно отсох.
«Почему все так глупо получается?»
Геопал открыл дверь и занес ногу, чтобы войти, когда она выпалила, рванув к нему:
- Геопал, прости!
Он поставил ногу, отвернулся, размышляя, стоит ли вступать в этот разговор.
- Ты должен знать, что это не ее вина, вернее, Амазония это сделала, но из-за меня. Это я ее попросила. Она очень сожалеет, и я сожалею, - на одном дыхании выпалила Кадлер и нерешительно отступила назад.
- Настолько, что приняла награду? – наконец глухо буркнул он.