В особняке в эти дни воцарилось гробовое молчание. Переговаривались лишь по необходимости, да и то – едва слышным шепотом. Графиня из комнаты не выходила. Король прислал письмо с соболезнованиями, которое она не стала читать, и через слуг сообщил, что она может на время удалиться от дел, чтобы восстановить силы. Про сроки он не уточнял.
На Кадлер потеря отца и изменение ситуации в доме отразилось сильнее всего: ей очень нужна была поддержка, но ей не к кому было обратиться, и она боялась открыто попросить о помощи. Поэтому ночью приходила к Тарлеку, забиралась в кровать и недолго лежала с ним, когда думала, что он спит. Он, как правило, не спал.
Тарлек не знал, как ее поддержать – его испепеляла ненависть. После ссоры с матерью, ему некуда было девать свои переживания, и Кадлер была слишком мала. Он стал копить гнев в себе. Если сестра засыпала, он обнимал ее, а потом относил обратно в ее комнату. Она узнала, что он в курсе ее приходов. Но они об этом не говорили.
Когда тело наконец вернулось в Ашкендал, день похорон уже был назначен, и все подготовлено от имени короны. Графиню заранее известили о подготовке к церемонии, и все внутри нее восстало в протесте. Но она не смогла поспорить. У нее просто не было сил. Больше всего ее злило, что она не может увидеть тело мужа – король сообщил, его планировали хоронить в закрытом гробу из-за тех повреждений, которые нанес Ингуссалир.
Она не верила. Она думала о том времени, которое он провел неизвестно где, хотя должен был попасть сразу домой – к ней, к детям. К семье.
«Что вы с ним сделали?!» - надрывалась она внутри себя. - «Что вы с ним сделали?!»
Как бы не хотела она не погрязнуть во всех тех домыслах, которые старался до нее донести Тарлек, вся ситуация говорила сама за себя. Поразительное бессердечие.
Наконец настал день похорон. Перед этим прислали официальное приглашение, что само по себе было показательно. Их отстраняли от личной трагедии, размывали ее. Зачем? Чего король хотел этим добиться? Калани не знала.
Тем не менее, было и кое-что светлое. Надсмотрщик Тарлека в эти дни стал более человечным к нему. Обычная холодность, невзрачный черный страж, казалось, обреченный навечно сопровождать юношу, посочувствовал и даже сказал пару теплых слов о Балдроне, когда они прогуливались в парке, и Тарлек случайно задумался о графе вслух. Он иногда забывал про свою тень.
Сообщение о том, что он не сможет увидеть тело отца, заставило его не сдерживаться в выражениях, но только когда он остался наедине с собой. При матери и сестре он не высказывался.
Также прибыл Улиу вместе с родителями. Узнав о произошедшем, они вскорости выдвинулись в дорогу и весь путь до границы с Асфирью проделали на пегасах – так спешили. Присутствие родителей, особенно матери, приободрило Калани. Графиня долго проплакала у нее на груди, не только о графе, обо всех последних годах ее жизни. Дед тем временем вместе с дядей постарались скрасить детям горести.
В назначенный день они все направились в указанное место. Король распорядился из почтения и за заслуги перед короной похоронить Балдрона в королевском склепе среди правителей, но все-таки за глаза это решение было воспринято народом и королевской семьей как сомнительное и неуместное. В конце концов, граф умер не за королевство и не за законного короля, а в бою против законного наследника. Отправление ритуалов проводилось в главном столичном храме Элцагит.
Кареты членов дома Моха и их родственников с трудом продвигались по городу сквозь густую толпу и пробки из других машин. Центральную улицу оцепили, по ней надлежало проехать похоронной процессии. Город прибрали, украсили цветами, флагами и лентами. У Калани была возможность послушать, что говорят люди снаружи. Они делились мыслями о предстоящем событии, а ей все это казалось кощунством, насмешкой. Балдрона все использовали: король – для своих целей, люди – для защиты. Волновали ли кого-то его личные трудности и горести? Встал ли кто-то на его защиту, когда король отстранял его от должности, мучил из-за воскресения? Никому не было дела до его частной жизни. А теперь вдруг он всем понадобился, и все делали вид, что его смерть – их личная трагедия. Всеобщее участие, лицемерие, выводило Калани из себя. Словно толпа пыталась присвоить себе ее мужа и его «подвиг».