- Ничего удивительного, - ответил он. – Они ждут, что ты… раскроешься.
- Я не хочу раскрываться! Не при них! Ты ведь знаешь…
Он знал. Еще будучи детьми, если они проводили ночи во дворце, балы представляли из себя какое-то сказочное представление. В кругу близких и друзей. В безопасности. У мальчишек были свои шалости. Кадлер же с другими королевскими малышками сбегала из постели и прокрадывалась в бальный зал, наблюдая за гостями и хихикая, прячась от слуг или когда мимо спешили пары, скрываясь незаметно от всех и обмениваясь лишь им понятными взглядами. Те балы приносили счастье и полноту. Но почти всех, кого они хотели видеть, они уже потеряли.
- Ты будешь со мной? – спросила Кадлер тем временем. - Я боюсь, что приключится напасть.
- Разумеется. Встану где-нибудь поблизости, - ответил Тарлек.
Да уж, защитник. По дороге к их семейному особняку в вечер бала он все время поправлял перчатки. И бабочка давила на шею. Тарлек ненавидел костюмы. Еще больше ненавидел эту несчастную трость, от которой так и не мог избавиться до конца. Она разрушала всю его жизнь одним своим символизмом. Инвалид. На важных встречах граф старался обходиться без нее, но когда ему требовалась концентрация, брал «палку» с собой. Лишняя опора и отсутствие боли. Сегодня ему предстояло поддерживать самого дорогого для него человека.
Очередное смирение.
Когда он приехал, Кадлер уже спустилась, а матери пока не было. Сестра выглядела изумительно в нежно-голубом блестящем платье, и брат с порога восхитился:
- Ты просто красавица!
- Спасибо, - смущенно улыбнулась Кадлер.
Все поздоровались. Слуги поддакивали графу, наперебой восхищаясь Кадлер. Они всегда хвалили ее за наряды, даже если она выглядела из рук вон плохо, но сегодня все было по-особенному. Говорили, как она повзрослела, и какой видной красавицей стала, проявляли воодушевление, которого сама дебютантка не испытывала.
Кадлер ее внешность казалась вычурной - броской - поскольку только Рискель во всей Асфири выглядел как она. Стального цвета глаза и волосы, бледная, почти прозрачная кожа, каждая черта в Кадлер реяла как флаг, символ ее происхождения.
Парадоксально, но остальные считали, что эта самая натуральная, по мнению Кадлер, болезненность и изможденность придавали ее «тонкой изящной красоте» дополнительной аристократичности.
Но на этот раз Кадлер поймала себя на мысли, что их выражения звучат как будто бы по-настоящему тревожно. Она сама не поняла почему. И поежилась.
Тарлек, заметив это и приняв на другой счет, взял сестру за руку.
- Не бойся. Я буду с тобой. Как договаривались.
Она ему верила. Хотя давно уже поняла, что он не сможет защитить ее от всего. Да и дело было не в том. По правде, она сама не знала, в чем.
Тарлек спросил что-то дежурное, Кадлер ответила. На сложные рассуждения она от страха была не готова. И он просто пошутил. Пока они посмеивались, мать спустилась, недовольно глянув на их совершенную несерьезность, сказала пару слов о платье дочери, поцеловала сына в щеку.
На голове у Калани появлялось все больше седых волос.
- Становлюсь как их порода, - говорила она иногда в приватных беседах с подругами, намекая на королевскую династию. Волосы она не красила, но намеревалась прибегнуть к более радикальным мерам – волшебству, хоть это официально и было запрещено.
- Совсем уж нонсенс, если меня посадят за естественное женское желание, - посмеивалась графиня.
Тарлек старался ее приободрить, хотя по его мнению, у них были гораздо более насущные проблемы.
Кадлер про себя с горечью посмеивалась: седина - единственное сходство, которое могло быть между нею и матерью. Вообще они с Тарлеком иронизировали, что пошли не в того родителя. Иногда Кадлер размышляла, что бы ей сделать с волосами. Но насколько она знала, краска на них долго не держалась, так как волосы сами по себе были магическим наследием.
С годами, по мнению детей, Калани стала походить на тех самых снобистых аристократичных вдов, которые на старости лет всех осуждают. Хотя казалось бы, коли она вступила в заговор с адептами вечного движения, то и старея должна была сохранять молодецкий дух – ну или внешне стараться казаться таковой.
Семейство направилось в резиденцию – новый архитектурный мутант короля, смесь эльфийского и нового, стеклянно-металлического стиля. Под него снесли большую площадь в городе. Король теперь нацелился себя облагородить: вернуться к корням, «аристократической романтике». Что он имел в виду под этим заявлением, никто из приближенных пока не понял, но в любом случае, и Тарлек, и Кадлер приходили в ярость от мысли, сколько родных и дорогих им людей он зарубил ради своих амбиций, чтобы снова накидывать на себя тот же плащ. Белые стены из-за копоти быстро перестали быть таковыми, и никакие усилия слуг не могли их очистить. Какой смысл был в том уродце?