На следующий день она также посетила могилу отца. Приезжать к нему было еще труднее – склеп казался ей собственной могилой. Спуск под землю отрезал Кадлер от настоящего. Не всякие воспоминания наполняли ее - с этими похоронными палатами так носились, что весь пафос заботы лишал всякого смысла трагедию на самом деле одной семьи. Как и обычно, люди переживали об умерших или еще не родившихся, но никогда – о живых.
К отцу Кадлер и попросту боялась ездить. Конечно, это было глупо, но ей казалось, что она виновата перед ним. Раньше – за то, что не защитила его, когда еще верила, что могла, теперь – за то, что совершенно не намеревалась следовать его дорогой и разделять его ценности. Она хотела от них освободиться.
Порой у Кадлер возникал импульс выговориться. Но она никогда этого не делала – место было самое неподходящее, буквально все здесь лежащие должны были ее осудить.
Сидя на постаменте у его гроба, Кадлер размышляла, принял бы отец ее выбор или нет. Что она помнила о нем? Он любил ее, но мать всегда считала, что страну он любил больше. Мог ли он сделать другой выбор? Могли ли они уехать?
С другой стороны, мать сама в итоге решила остаться – нашла для себя основания. Как ее можно было простить - ведь она сделала тот же выбор.
«Какое же чудовище – этот Корунд». А если он найдет способ заставить ее…?
Кадлер поежилась и помотала головой. Нет-нет. У нее будет выбор. Конечно, будет…
Она потерла глаза, они слипались. Кадлер плохо спала в последнее время – не могла перестать думать об академии. Что там будут с ней делать? Рано или поздно, если мысли короля станут планами – все прознают…
Пока что он выбрал Лабрину, так что, вроде бы, ей нечего опасаться.
Что будет с Соланой? Какое-то сумасшествие. Оставить ее там, одну, в доме утерянных надежд.
«Отец, я боюсь, что мне не хватит твоего смирения. Да я и не хочу быть смиренной. Я потеряю гораздо больше, чем вы. С этим даже смерть не сравнится. Мне нужна сила. Защита. Оружие».
Да. Рассчитывать на судьбу не стоило.
Когда последние приготовления к отъезду подошли к концу, и чемоданы были собраны, Кадлер наконец предстояло надолго покинуть свой дом.
В день отъезда она грустила и ждала отправления с дрожью, но также и радовалась – начиналась новая глава ее жизни, пусть и не совсем такая, как Кадлер планировала. Она стояла у ворот особняка, глядя на застывшую и, кажется, растерянную мать, сдержанного Тарлека и слуг. Кого-то она обняла по прощание, кому-то пожала руку. Ей желали удачи и успехов, кое-кто даже пустил слезу.
Мать выглядела так, словно провожала ее на задание. Когда Кадлер подошла к ней, Калани едва заметно улыбнулась и как-то формально протянула дочери руку. Кадлер взяла ее и задержала рукопожатие дольше, чем полагается.
- Я верю в тебя, моя дочь. Верю, что тебе достанет сил и мудрости преодолеть те препятствия, которые встретятся на твоем пути. Верю, что ты сохранишь честь нашей семьи. Но самое главное… - Калани как-то рвано вздохнула и вдруг обняла Кадлер, заставив дочь застыть от удивления. Мать прошептала ей на ухо. – Самое главное, чтобы ты не забывала саму себя. И никогда себе не изменяла.
Это было так неожиданно, что Кадлер не нашлась, что сказать или сделать. Мать уже отстранилась, а она так и стояла, открыв рот, и молча наблюдала за графиней, лицо которой снова приобрело формальное выражение.
Тарлек тоже смотрел на мать с выражением удивления, и они с Кадлер обменялись взглядами. Затем он подошел к сестре.
- Я желаю тебе удачи и терпения. Пусть боги, или уж не знаю что, хранят тебя. Будь сильной. Никому не доверяй, как бы ужасно это ни было. Мы ждем любых новостей. И будем держать за тебя кулаки. И еще, – он также неожиданно, как и мать, обнял ее. - Я люблю тебя.
- Прямо день потрясений, - нервно хихикнула Кадлер, когда Тарлек отпустил ее.
Брат заправил ее волосы за уши.
- Держись, моя дорогая.
Кадлер улыбнулась.
Сев с машину, она помахала слугам, и паромобиль устремился навстречу ее новой жизни.
Сколько всего с ней случилось? И что ее ждет впереди? Кадлер вдруг почувствовала пустоту. И какую-то щемящую тоску: выглянула наружу – на родной дом. Она ехала в чужие края, где не было родных, где некому было ее защитить. Конечно, с ней оставались ее подруги, но могли ли они втроем противостоять всему миру?