Мы подружились с Мирославом и часто общались. От политики он был далек, его взгляды были довольно консервативными, типичными для английского среднего класса. Когда мы сказали, что пойдем в Южную Америку и наверняка будем в Буэнос-Айресе, он дал нам телефон его сестры Odette, живущей там. Через полтора года мы позвонили по этому номеру. «Мне будет интересно встретиться с людьми, которые знают моего брата», — ответила женщина и пригласила нас к себе. В центре Байреса (так аргентинцы сокращенно называют свою столицу) мы нашли двухэтажный дом, зажатый между двумя «полунебоскребами».
(Odette потом сказала: «Все стараются выжить меня из этого места, чтобы соорудить небоскреб, сулят большие деньги, а я — ни за что».) Дверь открыла прислуга в белом фартуке и белом чепчике. Сестра Мирослава оказалась upper-class леди. Дом, который с улицы выглядел скромным, внутри смотрелся дворцом с садом, с богатыми комнатами, шикарной дорогой мебелью. Odette опять повторила, что ей очень приятно встретиться с нами, знакомыми с ее братом. Нас пригласили к столу, на котором стояло легкое угощение из дорогих сыров и еще что-то изысканное. Спросив, что я пью, она взяла из буфета бутылку 15-летнего Malt Whisky, а себе и Гине налила шерри. Мы рассказали о встрече с Мирославом. Odette рассмеялась: «Это он сам придумал себе это имя, на самом деле, по паспорту, его имя Harvey». Ну что ж, Гина тоже по паспорту Georgia-Wilhelmine, но еще в детстве ей не нравилось это имя Georgia и она «нарекла» себя Гиной. Сестра Harvey-Мирослава вышла когда-то замуж за аргентинского летчика (сейчас она вдова), который занимался авиационным бизнесом и вскоре стал миллионером. «Муж построил этот дом в 50-х». Она показала нам сад, оранжерею. «Двое детей моих разъехались в разные страны». — «Не скучно жить одной?» — «Нет, я общаюсь с людьми моего класса, иногда меня навещают дети, даже Мирослав, — она улыбнулась, произнося это имя, — пару лет назад приезжал». Odette была приятной женщиной, легко вела беседу с нами. Это умение беседовать изредка наблюдается среди людей высшего общества, как и у дипломатов. Мы тепло распрощались с ней и вышли на вечернюю улицу.
Когда мы с Гиной стали «яхтсменами», о Федоре Конюхове мы знали «ничего». Первый раз я услышал это имя в Ленинграде. В книжном магазине я попросил что-нибудь о яхтах. «Сейчас ничего не имеем, но недавно была даже книга Конюхова». Это «даже» заставило держать в уме незнакомое имя — видимо, какая-то знаменитость. Мы «скользили» вдоль побережья Франции, прячась в портах от непогоды — была глубокая осень. Выйдя из порта Ле-Турбаль, направились в Sable d'Olone, но яхт-клуб ответил нам по радио, что принять нас не сможет, все причалы заняты, готовится старт международной яхтенной гонки «Around alone» — «Один вокруг света». Пришлось зайти на остров lie d'Yeu. Заштормило. Мы бродили в моросящий дождь по небольшому городку, благо имели шербурские зонтики. В киоске купили французскую газету. Кроме «мерси» и «бонжур» мы ничего не знаем из этого красивого языка. Но тем не менее, присев в кафе выпить эспрессо, раскрыли газету и увидели репортаж из Sable d'Olone, фото русского гонщика Конюхова и его яхты с большими цифрами «8848» на борту. Газетная фотография показывала черноволосого мужчину с большой бородой и длинной шевелюрой, и я неприязненно подумал: «Наверное, еврей». (Я не антисемит, но власть в России опять захвачена евреями, и нет у меня, изгнанника, мотива любить их.)