Федор — заядлый рыбак; невольно станешь им, если большая часть жизни — в море. Он уговорил меня выйти с ним на «Педроме» порыбачить. С нами был Оскар, они набрали массу (по моим нерыбацким понятиям) всяких спиннингов, лесок и пр. Но как мы не старались — «кина не вышло»: ни одна рыбешка не зацепилась за крючок. Мы вернулись и купили рыбу на базаре — так делают некоторые невезучие рыбаки. Второй раз мы пригласили на борт Ирину и Федора, подняли паруса и пошли в соседний порт Сантьяго. Погода была чудесной, легкий бриз, солнце, и под стать погоде — чудесное настроение. Гина и Ирина толковали на английском о чем-то сугубо женском, а мы с Федором говорили о навигации. Я был неопытным яхтсменом в то время, и любой совет мудрого знатока парусов был для меня как глоток воды для путника в пустыне. Когда я рассказал, как мы хотели зайти в Sable d'Olone, откуда он стартовал в гонке «Один вокруг света» («Around alone»), Федор слегка улыбнулся: «Русские гонщики не имеют большого опыта в таких соревнованиях, им далеко до французов». (Гонку выиграл француз.)
К югу от Австралии на «ревущих сороковых» у Федора случился «broaching» (если не ошибаюсь, в русской терминологии — тоже «брочинг») — ситуация, когда шквал кладет сильно запарусившую яхту на борт и мачта почти касается воды. В общем-то это не столь необычное происшествие, не столь «смертельное»: после какого-то короткого периода шквал стихает и яхта снова возвращается в нормальное положение; плавание и жизнь продолжаются, только вычерпай воду из кабины. Но у Федора произошло необычное: па- рус-грот «зачерпнул» воду, и яхта не могла выпрямиться, лежала на борту. Был ветер, волна и холод. В полузатопленной каюте нельзя было находиться. Федору пришлось сидеть, привязавшись страховочным поясом, на голом борту яхты трое суток. Он сидел, обрызгиваемый холодной водой и обдуваемый холодным ветром. «Ревущие сороковые — это совсем не то, что сороковая параллель Парижа. Я застудил там почки и долго потом мучился», — говорит Федор. Он сидел согнувшись на скользком борту полуопрокинутой яхты и ждал смерти. Он был один в безмолвном океане, и помощи ждать было не от кого, хотя EPIRB, радиобуй, подающий сигнал «SOS» через спутник, и был активизирован. Но берег, в данном случае — австралийские ВМС, никогда не торопится посылать корабли на поиск, требуются определенные условия, чтобы быть уверенным, что этот сигнал не фальшивый (до 80 % сигналов с яхт — фальшивые): должен сработать второй буй (на гоночных яхтах их два). По каким-то причинам замерзающий Федор не смог послать второй сигнал. Несколькими годами раньше Tony Vonimore — американский яхтсмен — оказался в кабине перевернутой яхты, у которой отвалился массивный киль. Топу с отрубленным пальцем просидел под яхтой несколько дней, но было включено два буя, и австралийский фрегат спас его. У Федора не было возможности повторять «SOS» и не было надежды выжить. «Единственная надежда была на Николая-угодника, моего покровителя», — и он дотронулся до маленькой иконки, висящей на груди. Я — до глубины души атеист, всегда снисходительно смеющийся над верующими в бога людей, — слушал Федора и понимал, почему он глубоко верующий: когда остаешься наедине с природой, равнодушной к твоей беде, с природой, которой все равно, будешь ты жив или превратишься в мертвый протеин и станешь пищей для рыб, с природой чаще жестокой, чем доброй, когда ты один в целом океане и ни одного живого существа человеческого вида на сотни морских миль, то ты готов поверить в любого духа, тебе он нужен — или ты сойдешь с ума еще до наступления смерти. У многих яхтсменов-одиночек, длительное время находившихся в изоляции от себе подобных, то есть от людей, были галлюцинации: на яхте появлялся то «святой», то адмирал Нельсон, то пират Дрейк. Федор когда-то в молодости чуть не стал семинаристом, его чувствительной душе художника нужен был духовный образ, и смельчак нашел его в мифическом Николае-угоднике, иконку с изображением которого он всегда берет с собой в походы.