…Кормовой якорь мы не смогли выбрать: на дне бухты было много оставленных тросов, цепей и якорей, пришлось к ним добавить и наш, благо был он на старой веревке, которую обрезали после получасовых попыток спасти десять английских фунтов — столько мы заплатили в Лондоне за складывающийся четырехлапый якорь. Носовой якорь, к счастью, вышел из воды чистым, и мы в десять утра покинули порт, надеясь быть к вечеру в Сан-Себастьяне на Гомере.
Погода была хорошая, мы никогда не выходили в море при ветре 5 и выше баллов, хотя и при таком ветре кое-кто из «мореманов» после короткого периода маловетрия говорит: «Заштормило».
Подняли оба паруса: грот с двумя рифами (на всякий случай) и стаксель, закрученный на одну четверть. Оба «полотнища» неплохо забрали легкий бриз, дующий с берега в наш левый борт; мы остановили машину и побежали, радостно щебеча, вдоль обрывистого берега. Солнце еще не поднялось из-за гор, и теневые складки обрыва смотрелись мрачновато, воскрешая нерадостные воспоминания о входе в порт Бильбао. «Здесь „катабатика" наверняка не бывает, в лоции об этом ни слова», — сказал я Гине. Мы шли в одной миле от берега, черта которого позволяла держаться ближе к ней, но, впереди должны были вскоре «замаячить» скалы, вынесенные в море, как изваяния.
Мы уже видели их черные изломанные очертания, как вдруг ветер стал резко усиливаться. Я схватился за линь завертывающего устройства, а Гина ослабила шкот стакселя. Нужно было закрутить парус до минимума, а затем убрать грот. Но что-то случилось с этой системой, и стаксель не хотел закручиваться.
Я тянул линь со всей силой, чувствовал, как он до боли врезается в мою ладонь. Безуспешно. А ветер уже свистел, периодически надувая стаксель (в такой момент я кричал, уже кричал Гине: «Слабину!»); яхту резко разворачивало на ветер. Как только это случалось, я видел: черные скалы приводятся на нос, и если мы не справимся с парусом, нас может просто выбросить на них. Минут десять-пятнадцать мы мучились в нехорошем предчувствии беды. Не было времени даже убрать грот. Я закрепил линь опять на «утку» (приспособление для крепления тросов), мимоходом посмотрел на кровоточащую, с содранной кожей, правую ладонь. Мы с большим трудом спустили грот (обычно для спуска его нужно привести яхту на ветер, из-за стакселя мы не хотели это сделать). Я запустил машину. Ветер уже ревел до 10 баллов, море покрылось белыми волнами, к счастью, не очень большими из-за близкого берега. Со стороны острова мы услышали шум вертолета, и вскоре он повис почти над нами с включенным ярким прожектором. В голове мелькнула мысль: «Кто-то с берега увидел, что мы приближаемся к скалам, и сообщил береговой охране». Вертолет готов был снять нас с яхты в случае катастрофы. Не было времени выйти на связь с ним, он продолжал наблюдать за нами, а мы снова и снова старались закрутить стаксель. Потравленный шкот удалось закрепить на «утку», а на освободившуюся от шкота лебедку намотали три шлага линя, и я пытался выбирать его. Вперед — ни на сантиметр. Стаксель полоскался на ветру как бешеный, сотрясая мачту и стоячий такелаж. Я изредка поглядывал на жужжащий винтом вертолет с тревожно светящимся прожектором и про себя произносил: «Нет, нет, справимся». Был даже момент, когда ветер чуточку ослаб, и я вполголоса сказал-пропел: «Черный ворон, черный ворон, что ты вьешься надо мной…», ни в коем случае не желая сравнивать вертолет-спасатель с вороном. Мы не могли раскрутить полностью стаксель, чтобы, ослабив его фал, спустить парус на палубу. Что-то в устройстве заело капитально. (Позже выяснилось: поломались, видимо, от старости, пластиковые шарики верхнего подшипника.) Весь этот ад длился уже минут тридцать-сорок, но вдруг очередной сильный порыв ветра разорвал стаксель по шву на две части, и мы увидели, что парус раскрутился. Я бросился к фалу, дал слабину, а Гина схватила румпель и повернула «Педрому» ближе к ветру. Пригибаясь под почти ураганным ветром, я пошел-пополз на нос, слыша сзади встревоженный голос Гины: «Страховочный пояс, страховочный пояс!» Какой там пояс, нет времени, волна не такая уж большая, еще не захлестывает нас. Спустил порванный стаксель на палубу; пока крепил его, Гина развернула яхту по волне, подальше от скал. Я вскочил в кокпит, и мы впервые за последний час заулыбались друг другу: «Теперь все в порядке». Я связался с вертолетом. «Спасибо, спасибо, огромное спасибо, мы очень тронуты», и вертолет, выключив прожектор, полетел к острову. Отойдя миль на пять от берега почувствовали, что ветер стих. Это был такой же «катабатик», как у Бильбао. Пришлось вернуться снова в Tazacorte. Мы сбухтовали (свернули) наш порванный стаксель (ремонт его обошелся в 90 долларов), достали старый, запасной, чуть не просмоленный, который поднимается на дополнительном форштаге «классически», без закручивания, и на следующий день прибыли в Сан-Себастьян. Всю дорогу Гина обнимала меня, целовала, и мы радовались жизни, как дети.