Почти пять столетий спустя мы шли в Экваториальную Гвинею на маленьком исследовательском судне «Креветка». Проходя места, где испанские моряки были в «депрессии», мы, вслушиваясь в выхлоп двигателей, только радовались безветрию. Но ночью, как раз на широте 8°30′ N налетел штормовой шквал с громом, молниями, проливным дождем (анемометр в зарядах показывал 10 баллов), длившийся около четырех часов и унесший нашу единственную шлюпчонку, которую так и не нашли, хотя искали весь день. Такие «чудеса» случаются в экваториальной зоне. Капризы природы непредсказуемы, но если к ним присматриваться и систематизировать, то можно найти более-менее безопасный, в данном случае, нештилевой путь. Готовясь к вояжу в Бразилию, я проштудировал лоции и пособия для яхтсменов. Все эти мудрые книги утверждали, что пересекать экватор следует на тридцатом меридиане и даже чуточку западнее. Войдя в ЭШП (моя аббревиатура экваториальной штилевой полосы), мы почувствовали, что прощаемся с пассатом. Ветер стал неустойчивый, но направление свое — NE — еще сохранял. Наши паруса были незарифлены, вахта — а мы несли строго вахту — была начеку. Пересекая под вечер пятую параллель, заметили, что с кормы над горизонтом появилась большая серая с темными разводами туча, откуда сверкнула пока еще не яркая в дневном свете молния. На раздумье и ожидание «что будет?» времени не было. Запустили двигатель, убрали паруса. Ветер стих (перед шквалом обычно наступает затишье). Мы не ждали шторма в этих «штилевых» местах, ибо шторм — это сильный ветер продолжительностью более суток, но приближающаяся туча обещала шквал. Шквал оказался не сильным, а когда дождь, высыпаясь из тучи, закрывшей половину небосвода, запузырил поверхность океана, сделав ее похожей на крупнозернистую наждачку, Гина с радостным криком сбросила бикини и схватила мочалку. Вслед за Гиной я освободился от плавок, и в наступающих сумерках мы весело, как дети, плясали под дождем, радуясь этой живительной влаге и возможности смыть с «грешных» тел недельную грязь. Туча и дождь двигались вместе с нами, а наша яхта, отрыгая вместе с выхлопными газами порции воды из охладительной системы двигателя, стремилась своим 5-узловым ходом не отстать от гидрометео. (В Уругвае в прогнозах погоды дождь всегда называют этим красивым словом: гидро — вода, метео — падать). За короткое время дождь смыл грязь с нас и вымыл яхту от морской пыли, которую пассат нес из Сахары. Мы собрали полтора ведра мягкой дождевой воды. В то время у нас не было еще приспособления для сбора воды, это позже мы сделали большое «бимини» — тент над кокпитом, в центре которого подсоединялась «мангера» — гибкий пластиковый шланг.
Заступив на свою послеполуночную вахту, я поднял оба паруса и остановил двигатель. Скорость 2–3 узла оставляла желать лучшего, но мы боялись жечь солярку — впереди долгий путь без «бензозаправок», все может случиться. Пять часов «моторинга» в штилевой полосе — нам просто повезло; позже, рассказывая о прохождении экватора, мы хвастались чуточку этим. Если бы Магеллан не пошел по проторенному Васко да Гама пути вдоль побережья Африки (он «застрял» на двадцатом градусе западной долготы), а проложил бы курс западнее, там, где прошли мы, возможно, не было бы «депрессивного» месяца.
Сотни и сотни парусных судов с авантюристами на борту шли в «индии» за богатством и, приближаясь к экватору, мучились там от мертвого штиля. Жаркая погода, хотя и без палящего солнца — обычно там небо серовато-мглистое. Матросы без обычной напряженной работы слоняются по палубе, стараясь не попасться на глаза боцману или офицеру, — те из-за дурного настроения могут врезать в лицо просто за так, и матрос не имеет права даже спросить «за что?», ибо получит повторно. Нельзя сказать, что матросы были ангелами, многие из них взяты в экипаж прямо из тюрем, многие подобраны около пабов на мрачных зловонных улицах и доставлены на борт в бесчувственном состоянии, а когда они приходили в себя, корабль был в открытом море. Поэтому часто самым веским аргументом для этих «АВ» (английская аббревиатура, обозначающая квалифицированного матроса) был увесистый кулак офицера или капитана. На борту судна не существовало легальных законов. Капитан был персоной, выше которой только бог. Именно в те годы появилась на флоте полушутка-полусерьез: «Noboby is perfect, exept the captain» — «Никто не идеален, за исключением капитана». Как ни странно, на пиратских кораблях судовые правила были более демократичными, чем на коммерческих, или торговых, как называют их в России. На последних различие между матросами и офицерами часто напоминало тюремную жизнь: по одну сторону — заключенные с их мизерным питанием, по другую — офицеры, питающиеся в несколько раз лучше матросов; о капитане и говорить не приходится. Прочитайте книгу о мятеже на «Баунти». Не только садизм капитана Блайя, но и плохое питание было причиной восстания. В русской маринистике XIX века о питании матросов упоминалось вскользь. Даже народный писатель Станюкович (он был сыном адмирала, но добровольно отказался от карьеры офицера, бедствовал, но писал чудесные книги, он — лучший писатель-маринист России) не акцентировал внимания на обеденном столе экипажа. Помещик Гончаров в своем повествовании о фрегате «Паллада» и вовсе не ставил целью показать жизнь матросов. Я не изучал специально историю русского флота в аспекте питания экипажа (не будем говорить о броненосце «Потемкин») — русских книг о флоте, написанных правдиво, написанных моряками вроде Станюковича, мало. Но, имея большую коллекцию флотских книг на английском языке, могу сказать, что даже в 1840 году на английских коммерческих судах матросы питались очень скудно, в их рационе была, в основном, солонина, которая делалась часто из конины — жадные капитаны покупали её под видом говядины. Если на борт брали домашних животных — коров, свиней и птицу (даже я помню такое время), то после убоя одного из животных свежатина шла только на капитанский и офицерский столы, матросам перепадали хвосты, копыта и кости. Жизнь простых моряков была более чем безрадостной.