Журналист из реакционной бразильской газеты «Oglobo» писал: «В нашей стране нет расизма, 80 % бразильцев имеют примесь африканской крови». Но зайдите в зал ожидания аэропорта в Рио — тысячи пассажиров и только белые. Зато старый обшарпанный поезд Joa Pesao — Cabedelo заполнен исключительно черными людьми, исключением были только мы с Гиной.
Здесь же в Сальвадоре мы увидели небольшой памятник-бюст еврейскому писателю Стефану Цвейгу (он писал свои книги на немецком языке). Писатель жил в Германии, а когда Гитлер пришел к власти — уехал в Бразилию. В 1942 году, видя, что фашизм уверенно завоевывает мир, Цвейг покончил с собой от безысходности. Это не сходится со словами Генри Миллера, американского писателя, сказавшего об одном еврее: «Это был безнадежный взгляд еврея, в котором, как и во всем его народе, жизненный инстинкт был так силен, что даже в совершенно безнадежной ситуации он не имел сил убить себя». Цвейг был не совсем «стандартным» евреем; он не побоялся сказать об иудейской Торе, которая включена в библию под названием «Ветхий завет»: «…кровожаждущий, бесчеловечно жестокий Ветхий Завет». Цвейг видел, что Тора — это учебник страшной идеологии, не уступающей фашизму. Глядя на нынешний сионизм, пришедший на смену фашизму, я тоже испытываю порой черные минуты отчаяния. Но надо выстоять. Наше дело правое — победа будет за нами.
Дом-музей Амаду расположен в самой живописной части города, недалеко от площади Pelourinho. В старые времена, даже во время пребывания здесь Чарльза Дарвина, на этой площади публично наказывали рабов и здесь же их продавали, как скот. Испанские конкистадоры — первые колонизаторы — назвали людей, родившихся от белого отца и черной матери, оскорбительным словом — «мулат» (mulato, производное от слова «мул» — помесь осла и лошади). Сейчас, конечно, слово прижилось, никто не помнит историю, и красивые мулаточки заткнут за пояс любую евродевицу. Чистокровных негров-африканцев мало. Вечером на площади с цвето-музыкальным фонтаном масса народа. В одном уголке группа молодых бразильцев исполняет оригинальный акробатический танец «капоэйра». Трудно назвать это представление под звуки тамтама и однострунного музыкального инструмента танцем. В акробатических движениях один из мулатов — «раб» показывает, что он хочет ударить, хочет напугать белого хозяина, но всегда черные ступни ног проходят близко от лица «рабовладельца», не задевая его. Тронешь — будешь казнен. Смотришь на этот необыкновенный танец и понимаешь, что однажды раб убьет белого.
Мы с Гиной переходили от одной группы людей к другой, было очень интересно наблюдать за весело улыбающимися лицами, казалось, все они счастливы. Вдруг к нам направилась молодая мулатка, сильно хромавшая на одну ногу. Ее лицо было искажено болью, а протянутая к нам ладонь красноречиво просила помощи-подаяния. «Такое красивое лицо, такое красивое тело и такое горе с ногой», — подумали мы, и я положил в ладошку 10 реалов (3 доллара). Девушка мило улыбнулась, сказала «abrigado» (спасибо) и, хромая, отошла от нас. Мы повернулись, чтобы уйти, и, случайно оглянувшись, увидели, как наша «хромоножка» вдруг побежала, подпрыгивая, как молодая козочка, к своему парню и с веселым смехом показала ему деньги. Он хотел было схватить бумажку, но девушка резво отпрыгнула и закружилась, высоко держа банкноту. Мы смотрели на эту картину и весело хохотали. «Пойдем к ней», — сказала Гина. Девушка, заметив нас, приняла серьезный вид, но, догадавшись, что мы поняли ее проделку, засмеялась. Гина положила ей на плечо руку. «Ты — хорошая актриса, это говорю тебе я — актриса Гина» (Гина заканчивала актерский факультет). Красивая мулатка поняла сказанное и с теплой улыбкой поблагодарила мою жену. Возвращаясь на яхту, мы снова и снова вспоминали проказливую мулатку и смеялись.
Бразильский карнавал… За этими словами ощущаешь теплые тропические ночи, наполненные запахом разноцветия, слышишь стрекотание цикад, вклинивающееся в музыку улиц, видишь наполненные жизнью улыбки белозубых мулаток, танцующих самбу — гибрид испанского болеро и африканских ритмов. Великий карнавальный фестиваль стал развиваться как праздник рабов, несмотря на сопротивление инквизиции. Рабство в Бразилии было официально отменено в 1888 году (в России — в 1861), но на дальних фазендах оно существует и по сей день. Мы гостили в 1995 году на фазенде одной пожилой немки, давней подруги Гининой мамы. Когда-то после войны Ханна вышла замуж за богатого еврея из Италии, который купил в Бразилии большие земли и вскоре стал мультимиллионером. На его плантациях выращивалось все, что выгодно: кофе, сахарный тростник, маниока. Пеоны-крестьяне работали у него за еду. Ханна была уже вдовой; на фазенде хозяйничали сын мужа от первого брака — рыжий еврей и дочь Ханны. Мы провели там несколько дней и со свойственной нам любознательностью следили за жизнью помещиков. Вокруг богатого дома с бассейном, фруктовыми деревьями притаились маленькие хатки пеонов. Семьи их живут здесь уже около пятидесяти лет, старики умирают, дети, подрастая, продолжают работать на плантациях. «Сколько вы платите им?» — спросил я Ханну под настороженным взглядом Гины (она иногда смущена моими «советскими» вопросами, которые западные люди могут воспринять как оскорбление). — «Много, около ста долларов каждой семье. Но им не нужны деньги. Продукты питания и одежду мы доставляем из города; у нас тут вроде маленького магазина, где пеоны берут все в кредит. В город им незачем ездить, работы много». И я понял, что эти пеоны если и не рабы, то крепостные. Уже позже мы узнали из бразильской прессы, что некоторые землевладельцы, хозяева территорий, равных Литве и Латвии вместе взятых, владеют рабами, которых перепродают. И это в порядке вещей.