— А почему Гродно не может позволить себе двух городских раввинов?
Однако большинство обывателей утверждали, что им и в голову не приходило вдобавок к существующему господину этого места назначить еще одного городского раввина.
Старосты и прихожане Каменной синагоги тоже отнюдь не обрадовались вести о своей победе.
— Ша! — кричали они мальчишкам, которые по обычаю стучали, трещали трещотками и стреляли из пугачей при упоминании имени Амана во время чтения Свитка Эстер. У синагогальных старост и так гудело и щелкало в ушах от того, что они унизили великого мудреца Торы. Они не ожидали, что реб Мойше-Мордехай так быстро уступит, да еще и предупредит своих приближенных, что, если они продолжат войну, он вообще откажется от места гродненского городского раввина. Члены правления Каменной синагоги поздравили грайпевского раввина с такими вытянутыми физиономиями, будто он ради своей чести убедил их пойти на самое гнусное преступление. Братья Кенигсберг даже не поздравили отца. Читая Свиток Эстер, они стояли рядом с ним и молчали, как будто пребывали в трауре. Реб Ури-Цви ушел домой с пылающим лицом, в глазах у него стояли слезы, комок застрял в горле. Он ткнул в Переле пальцем:
— Ты во всем виновата, ты! Реб Мойше-Мордехай уступил во всем и своими уступками унизил меня больше, чем его молодые приближенные своими криками во время проповеди в Городской синагоге. Теперь весь город знает, что это не реб Мойше-Мордехай подсылал крикунов, а ты подстрекала меня и остальных.
Реб Ури-Цви продолжать кричать, что мудрецы Торы будут его теперь избегать. Старосты Каменной синагоги тоже уже раскаиваются. Даже его сыновья стояли рядом с ним в синагоге онемевшие и пришибленные новостью, что гродненский раввин отказывается от борьбы за свою честь.
Переле ожидала этой победы. До нее доходили слухи, что гродненская раввинша требует от своего мужа уступить. Когда Переле посреди недели зашла в лавку, женщины с видом святош, поджимая губы, рассказывали ей, какая праведница гродненская раввинша Сора-Ривка и как она всегда пренебрегала почетом, особенно с тех пор, как пребывает в трауре по своей единственной дочери. Этим обывательницы хотели сказать, что грайпевская раввинша, дожив до радости от своих детей и внуков, к тому же хочет теперь, чтоб люди ей кланялись. Грайпевская раввинша выслушала это со сладкой улыбкой и вернулась из лавки размеренным шагом. В субботу она пришла в женское отделение синагоги, наряженная в свое длинное платье с закругленым турнюром из проволочной сетки. На голове у нее был традиционный платок, закрывающий лоб, украшенный жемчугом. Молилась она по своему маленькому молитвеннику с золотым обрезом с таким уважением к себе самой, как будто показывала пример, как должна держать себя настоящая раввинша. С тем же достоинством она держалась теперь с мужем. Она говорила, пренебрежительно повернув голову, что он ввалился, как растрепанная напуганная баба, вместо того чтобы пожелать ей веселого праздника Пурим.
— Прими титул, который Гродно предлагает как причитающийся тебе. Вмешайся в общественные дела и пригласи почтенных обывателей в свой дом. Издай свою книгу и распространи ее среди изучающих Тору, тогда понемногу забудется конфликт с реб Мойше-Мордехаем Айзенштатом. Что-что, а умным он был всегда и, когда увидел, что иного выхода нет, сразу же сдался.
Гродно содрогнулся. Рассказывали, что во время праздничной трапезы в Пурим реб Мойше-Мордехай Айзенштат почувствовал тяжесть в сердце, сильные боли в левом плече и руке. Он обливался холодным потом, ему было плохо, он задыхался. Раввинша Сора-Ривка подняла крик, сбежались соседи, привели врача. Он выслушал раввина, проверил пульс, померил давление и сказал, что у раввина легкий сердечный приступ. Он должен много отдыхать и не волноваться. Евреи слышали об этом и качали головами:
— О, как грайпевский раввин и его сторонники отравляли в последнее время жизнь нашему раввину! Его жена к тому же требовала, чтобы он уступил. Он уступил и рухнул.
Реб Ури-Цви Кенигсберг очень разволновался от этой вести. Когда он пересказывал ее Переле, она застыла на месте без движения, бледная. Ее глаза сияли потаенным светом воспоминаний о далеких годах юности. Этот свет был похож на красноватый отблеск заката в окне. Наконец грайпевская раввинша пришла в себя и закашлялась хрипло и зло: