Когда визитеры вышли, Переле скривилась так, словно у нее болел живот, и сказала мужу, что ее можно поздравить — первым назвал ее «гродненской раввиншей» какой-то льстивый еврей, который и глазом не моргнет, если ему в лицо бросить дохлую кошку. Она даже не удостаивается чести, чтобы ее дом посещали достойные бедняки, обедневшие обыватели.
— И точно так же, как не приходят в гости, к тебе не приходят и на суд Торы или за советом, — крикнула она мужу сухим голосом, который прямо щелкал, как выкипевший чугунок на огне.
Реб Ури-Цви съежился: да что она от него хочет? На суд Торы и за советами ходят в комнату заседаний раввинского суда, а она ведь ему велела не приходить туда!
— Теперь ты больше не такой даян, как все прочие. Теперь ты городской проповедник и гродненский раввин, как и реб Мойше-Мордехай Айзенштат, и ты должен ходить на заседания раввинского суда и высказывать там свое мнение, — закричала Переле вне себя, и реб Ури-Цви снова удивился: кажется, такая низенькая и совсем уже не юная… Чуть что, она заболевает, лежит на диване и стонет от головной боли. Тем не менее в ней — не сглазить бы — больше пыла, чем в нем и во всех их детях вместе взятых. А как она разбирается в тактике ведения войны — ну прямо генерал! Сначала она толкала его в раввинский суд, потом приказала туда не ходить, а теперь снова хочет его туда отправить.
Реб Ури-Цви вернулся домой из комнаты заседания суда и рассказывал о чудесах: его принимают там с почетом, усаживают во главе стола, по каждому вопросу реб Мойше-Мордехай спрашивает его мнение. Переле ощутила в сердце радость: «Твой бывший жених делает это ради тебя!» Она верила в это, хотя логика подсказывала ей, что городской раввин — умный человек, что он не хочет конфликта с городским проповедником, поскольку такой конфликт может принести ему только новые неприятности. В другой раз реб Ури-Цви пришел взволнованный тем, что во время суда Торы между двумя крупными торговцами реб Мойше-Мордехай обратился к нему со словами: «Давайте спросим нашего главного даяна!» Переле снова почувствовала, как сердце трепещет в ее груди от радости: «Твой бывший жених делает это для тебя!» Но тут же она подумала, что, с другой стороны, если ее муж сам ничего не может добиться, необходимо его подталкивать. Даже бывший противник уже подталкивает его. С холодным молчанием и опущенными глазами она слушала, как муж истолковывает слова реб Мойше-Мордехая:
— Понимаешь? Он глава раввинского суда, а меня назначил главным даяном.
В третий раз реб Ури-Цви рассказал, как реб Мойше-Мордехай напомнил ему, что он городской проповедник и потому должен чаще говорить о соблюдении законов кошерности, о соблюдении субботы и выступать против распущенного поведения еврейских девушек: вот приходит лето, и парни с девицами начинают кататься в субботу по реке за город… На этот раз сердце Переле больше не подавало признаков радости. Она подумала, что умный реб Мойше-Мордехай подкармливает ее мужа мелкими знаками почтения, чтобы оторвать реб Ури-Цви от его сторонников и сделать своим человеком. Победа больше не доставляла Переле удовольствия. Но на людях она демонстрировала, что ее радует положение жены городского проповедника. Временами она даже выходила в будни на улицу в длинной старомодной юбке, в шляпке с козырьком и с тремя выцветшими фиолетовыми цветами. Она больше никогда не ходила с кошелкой по лавкам. Купленный товар она велела присылать ей на дом.
Уже прошел Лаг-Боймер. Ночи светились темной синевой, днем небо заливало сияние, которое еще не жгло, но уже слепило глаза. Покрытые листьями деревья искрились влажной и свежей зеленью, еще не запыленной и не посохшей от летней жары. У дверей на улице в солнечном свете грелись соседки и смотрели вслед Переле, вышедшей из дома мелкими субботними шагами и с такой легкомысленной улыбкой, как будто она сошла со старинного портрета. Она уже слышала, как женщины называют ее между собой гродненской раввиншей, и чем больше она это слышала, тем больше в ней росло желание познакомиться с Сорой-Ривкой Айзенштат. Но та нигде не появлялась. Переле догадалась, что реб Мойше-Мордехай не приглашает ее мужа на ужин, чтобы не встретиться заодно и с ней, своей первой невестой. Поняв это, она рассмеялась про себя: «Почему он не хочет со мной встречаться? Ведь я уже бабушка». Однако через какое-то время подвернулся неожиданный случай. Реб Ури-Цви рассказал, что даян с Замковой улицы пригласил его на бар мицву своего младшего сына и напомнил, чтобы он не забыл взять с собой жену. Потом жена даяна Башка сама пришла пригласить Переле.