Обыватели стали все чаще заходить к городскому проповеднику с личными и общинными заботами. Однако реб Ури-Цви Кенигсберг не мог быстро уловить суть дела и тут же дать ответ, как умел покойный раввин. К тому же он боялся своей жены. Если он что-то делал на свою ответственность, Переле грызла его потом за якобы вновь совершенную глупость. Так что он постоянно советовался с женой, а поскольку обыватели замечали это, они уже сами начали обращаться напрямую к ней: «Что скажет на это раввинша?» Трое старост Каменной синагоги забежали к Переле по-свойски. Ведь именно они сделали грайпевского раввина проповедником в своей синагоге, а потом протолкнули его в состав раввинского суда.
Начал Меир-Михл Иоффе: Гродно действительно скорбит по раввину, но на следующий день после субботы «Нахаму» раввин должен говорить в Каменной синагоге об Эрец-Исроэл, как в прошлом году, в то же самое время. Мойше Мошкович не держал обиды на то, что раввин Кенигсберг отдалился от Каменной синагоги с тех пор, как стал городским проповедником и главным даяном. Но евреи надеются, что теперь он вернется. Реб Довид Гандз по своему обыкновению жевал слова, как беззубый старик жесткую корку:
— Сторонники «Агуды» использовали кончину гродненского раввина и надгробные речи на его похоронах, чтобы усилить свои позиции. Теперь городской проповедник должен поговорить о Возвращении в Сион, чтобы город увидел, что партия «Мизрахи», слава Богу, еще жива.
— Конечно, я, с Божьей помощью, поговорю о заповеди заселения Эрец-Исроэл. Почему бы мне об этом не поговорить? — ответил реб Ури-Цви, беспокойно поглядывая на жену, недовольно морщившую лоб.
— Раввин выступит в Городской синагоге, куда приходят все гродненские евреи, а не в Каменной синагоге, где бывают только те евреи, что живут поблизости. И он будет говорить о соблюдении всех заповедей Торы, а не только об Эрец-Исроэл. Нехорошо, что синагогальные старосты хотят возобновить старую войну между «Агудой» и «Мизрахи», — Переле говорила резким, командирским голосом, но закончила вздохом, что она, мол, не более чем слабая женщина и сейчас к тому же нездорова.
Синагогальные старосты поняли, что раввинша велит им уйти. Они молча переглянулись, пылая от гнева. Меир-Михл Иоффе хотел крикнуть, что раввинша слишком торопится, называя своего мужа «раввин». Пока что он еще не раввин города Гродно. Мойше Мошкович хотел сказать, что именно Каменная синагога сделала грайпевского раввина городским проповедником и точно так же она сделает, чтобы он им не был! И не был главным даяном! У реб Довида Гандза вертелась на языке одна грубоватая поговорка, но сказать трое синагогальных старост ничего не сказали, так они были растеряны и испуганы. Они знали, как вести войну с мужчиной, будь он хоть гаоном поколения, как реб Мойше-Мордехай Айзенштат. Но что женщина, которая стонет целыми днями, жалуясь на боли, так их перехитрила, к этому они не были готовы.
Вечером пришли сыновья. Серл со своим мужем тоже пришла узнать, как дела у матери. Они спросили, как она себя чувствует и не надо ли вызвать врача. Переле отмахнулась. Мол, уже видела в доме больного реб Мойше-Мордехая, что все эти лекари абсолютно ничего не знают. Она вздохнула и спросила мужа, готовит ли он урок для молодых людей из колеля. Когда дети были в доме, реб Ури-Цви чувствовал себя увереннее, поэтому ответил, что Переле не должна была днем так говорить со старостами Каменной синагоги. Те могут начать против него войну. А что касается урока в колеле, то он даже пробовать не хочет. Ученики реб Мойше-Мордехая не придут на его урок. Серл бросила на мать быстрый взгляд, готовая вступиться за отца. Переле сразу же это заметила и, чтобы не связываться с дочерью, заговорила с мужем медленно и мягко: ведь гродненский раввин, да упокоится он в мире, просил его позаботиться о колеле.