Женщина оборачивается и одобрительно мне кивает. Затем подходит ближе и заключает в объятья. Без промедления обнимаю ее в ответ, зарываясь носом во вкусно пахнущие волосы. Такой родной запах.
— Я должна тебе кое-что сказать, — она отрывается от меня и слегка настороженно затевает разговор. — Ты должна понимать, что это крайняя мера.
Задумчиво кошусь на мать. Неужели что-то серьёзное? Она поймала Томаса?
— Мы продаём дом, — остро заключает она, словно вырывая меня из состоянии аффекта, в котором я прибывала все это время.
Я продолжаю молчать, лишь упираюсь рукой о столешницу, чтобы совладать с силами и не упасть.
Слишком много воспоминаний хранится в стенах этого дома. Всё, что было связано с отцом — здесь. Каждый угол, каждый завиток ковра — напоминание о нем и том чудном времени, что мы потеряли навсегда.
Словно зависшая, я смотрю на маму, ожидая её дальнейших слов.
— Я надеюсь, ты воспримешь это правильно, — говорит мама, стараясь вкрадчиво донести до меня мысль, — дело даже не в деньгах.
— В чем тогда? — неожиданно раздаётся голос Томаса. Оборачиваюсь и замечаю его высокую фигуру в проеме. Он недовольно пялится на маму.
— Томи, мы уже много раз говорили с тобой об этом, — говорит мама, опуская взгляд куда-то в пол. Ей неловко, и это понятно, мы выросли в этом доме, а отпускать такие вещи — очень трудно.
Но по какой-то непонятной причине, мне все равно. Может, потому что эта боль от потери любимого дома не может сравниться с той, что я испытываю после потери Гарри. Не знаю.
— Мам, всё в порядке, — подбадриваю я, кладя руку ей на плечо, поглаживая. — Главное, что мы есть друг у друга. Прошлое нужно уметь отпускать.
Женщина поднимает на меня свои карие глаза, полные печали и жалости. Сердце сжимается, так хочу её обнять и прошептать, что люблю… Но мы давно потеряли эту связь. Насколько бы мои слова не были искренними, в них никто не поверит. Потому что жизнь нас поменяла. Так всегда бывает.
Мама поняла, что до меня сразу дошёл мотив её решения — отец. Она хочет сбежать от этих воспоминаний, от всего, что окружает её здесь. И я думаю, это правильно, несмотря на то, что у самой слезы наворачиваются.
— Все в порядке, — шепчу, всё-таки слегка приобнимая мать за плечи. Неожиданно, она оборачивается и полностью заключает меня в тёплые объятья. Пытаюсь скрыть детскую улыбку, невольно всплывшую на лице. Всё-таки, детство — то самое лучшее время моей жизни, несмотря на строгий режим, который надо было соблюдать.
Томас прерывает нашу идиллию своим диким возгласом:
— Да как вы так можете?! Отец покинул нас всего два года назад, а вы уже готовы стереть его существование с лица земли! — возмущается он, ударяя кулаком по столешнице. Мешки под его глазами кажутся мне не человеческими. — Вы обе предали его! Этом дом — святилище!
Мама с ужасом смотрит на брата, накрыв рот рукой. Кошусь сначала на него, затем на неё и понимаю, что Томас впервые закатывает такие истерики.
— Мам, не слушай его, — говорю ей, сжимая её кисть в своей. — Он говорит полнейшую чушь.
— Кто бы говорил? — продолжает Томас, подходя к нам чуть ближе. В его раздражённом лице я различаю другие черты, которых до этого не было.
Видимо, мать, поглощенная горем, совсем забыла о Томасе. Он отдался самому себе, и вот во что эта самодеятельность вылилась! Я не вижу своего Томаса в нем.
— Ты стала отвратительной, Белла, — выплевывает он, недоверчиво косясь на меня.
— Что? — и правда: что?! — К чему ты клонишь?
— Да ну, Белла. Не надо крутить перед мамой хвостом. Ты не святоша, и мы все это знаем. Так что, не пизди.
— Томас Кляйн! Немедленно забери свои слова назад и не смей говорить так со своей сестрой! — встряла мама, защищая меня.
Боже мой, какая же ты неосмотрительная! Как можно не заметить то, что твой сын подсел на наркоту? Это говорит не он, а препараты. Мой Томи бы не позволил себе такого. Во мне просыпается легкая ненависть по отношению к матери. Я знала, что Томас не хочет осведомлять её о своей зависимости, я его поддерживала… Но в глубине души я очень хотела, чтобы мама узнала правду. Наверняка, она смогла бы помочь.
— Мам, ну что ты то вмешиваешься? Иди молитву почитай.
— Томас! — повышаю голос я, замечая, как он дрогнет. Я медленно ломаюсь. Не хватало ссоры с родными. — Прекрати вести себя так, словно ты здесь один.
— И не смей нам перечить, — снова встревает мама, на что Томас угрюмо косится в пол.
Я вижу, как он борется с собой и желанием высказать ей все, что накопилось внутри.
— Мам, а ты, блин, знаешь, чем она в своём Бостоне занимается?
Мама удивлённо смотрит на меня. Я ощущаю гнетущую атмосферу, понимая, к чему он клонит. Но Томас ведь не знает всех деталей?
— И чем же? — теперь весь интерес мамы направлен на меня. Она выжидающе испепеляет мое лицо, и я снова вижу свою старую мать в ней.
— Ничего особенного, — верещу, стараясь унять дрожь в руках.
Томас фыркает, посмеиваясь. Какая ирония, твою мать. Я ничего не пытаюсь скрыть от мамы, но моя жизнь в Бостоне, что открылась Томи, от части пугает меня. Но и устраивает, удовлетворяя одновременно.
— Белла, ты не хочешь поделиться с мамой аспектами своей увлекательной, разносторонней жизни в Бостоне?
— Говори, дочка, — давит мама, ставя руки в боки.
Я молчу, стараясь скрыть смущение. Прекрасно понимаю, к чему клонит Томас. Он хочет рассказать маме о моих «парнях», но лично я не вижу ничего серьезного.
В следующие пять минут Томас энергично рассказывает маме о всём, что видел, когда был со мной. Она открывает рот от удивления и презрительно косится на меня, мотая головой в разные стороны.
Слегка нервничаю, но затем ссылаюсь на то, что уже совершеннолетняя и вправе делать, что хочу… По законам Америки.
— Так, нам надо поговорить. — не выдержав, шиплю я, хватая брата за рукав толстовки и волоча его в комнату.
— Ты лечишься? — в лоб спросила я, предварительно заперев дверь.
Томас уселся на кровать, закидывая ногу на ногу и нагло чавкая жвачкой, всем видом показывая своё безразличие.
— Ну, да, — говорит он, пытаясь изобразить уверенность, но я с лёгкостью различаю, как голос его дрогнет.
— Ты в этом уверен? — настаиваю, не прерывая зрительного контакта.
— Да-а, — тянет он, потупив взгляд.
Так, хватит игр.
Стремительно подхожу к брату, подсаживаясь на коленки. Хватаю его лицо в свои руки, разворачивая к себе, и напрямую выдаю:
— А теперь давай, как взрослые люди, — он испуганно смотрит на меня, наконец проявляя настоящего, неуверенного в себе подростка, — ты проходишь курс?
— Да, я очень стараюсь, — признается он. — Мисс Лейла отличный специалист, и сейчас мы… Мы уже заканчиваем… Мы отказались от всех медикаментов… И, Белла… — запинался он, впадая в конвульсию.
Я постаралась успокоить его, сжав в своих руках, но он вырвался.
— Я стараюсь, правда. Верь мне, Белла! — почти выкрикнул он, на что я выдавила успокаивающее: «Тш-ш-ш».
— Все в порядке, я здесь, — глажу его волосы, вдыхая приятный аромат тела. Я скучала по моему Томи. — Сними эту маску, малыш. Ты не такой, — шепчу ему, поглаживая теперь по спине, как маленького ребёнка. — У тебя всегда есть я, помни это, ладно?
Мы отрываемся друг от друга, и я заглядываю в его заплаканные глаза. Томи активно кивает, снова заключая меня в объятия.
— И прошу тебя, не трогай мать. Ей тяжело, ты же видишь, — говорю напоследок, надеясь, что в будущем он простит ей её безалаберность.
Сердце сжимается с чудовищной силой, словно кто-то нарочно его сдавливает. Это чудовищно трудно — не сломаться.
Семейный ужин не предвещал беды. Слова Томаса подействовали на меня чудодейственным образом. Поверив ему, я на некоторое время успокоила одну часть себя, что медленно умирала от безысходности. Он почти вылечился. Мы почти перелистнули эту ужасную страницу нашей жизни. Нашей, потому что мы семья!