Ева молчала. Она молчит всегда, при любом вопросе, в любой ситуации. Вкалывает на работе, старается достичь высот; и ей это безусловно удается.
Ева молчала, потому молчали остальные. Ким тоже о чем-либо не зарекалась, полагая, что у дочери все хорошо. Только вот пришлось оставить дела и впопыхах наведаться к ней после одного тревожного звоночка.
Теперь Ронан-старшая прозрела, увидев, как сильно пострадала дочь. Ведь все это время женщина полагала, что она не просто встала на ноги, но и возвышалась прямо на пьедестале. Правда, за уверенным «все хорошо» скрывались факторы, бросающие ее в пропасть. Ким, вздохнув, закрыла лицо руками: неужели она настолько невнимательная мать?
Услышав чирканье из коридора, женщина выпрямилась, нацепив легкую улыбку.
— Милая, тут тебе звонила жена Итана...
Миг — и слова, кажется, встали поперек горла. Опухшая от удара щека. Покрасневшие, заплаканные глаза. Засосы на шее и ключице. Измазанные в земле кеды. Испачканные штаны.
— Что этот выблядок с тобой сделал?!
Вскочив с места, она подошла к дочери. Начала прощупывать кости, рассматривать кожу; испуганно, чуть ли не трясясь, бегать по дому в поисках аптечки, пока Ева безмолвно следила за ее действиями. Веки девушки слипались, воздух в комнате казался душным; будто дышалось не кислородом, а жаром с печи.
— В ванной... на самой верхней полке, — наконец выдала она подсказку.
Модель поплелась к концу зала, рухнула на диван. Ничего уже не хотелось: ни Хёна, ни матери, ни поддержки, ни справедливости. Приостановить бы это мгновение, чтобы ни о чем не думать; прекратить терзать себя воспоминаниями, не усиливать боль никчемными чувствами. Вытащить из головы все лишнее, оставив лишь темную, всепоглощающую пустоту. И поскорее дожить свой век. Желательно — до завтра.
Мать вскоре вернулась. Стоя на коленях, занялась обработкой ран, положив на лицо холодный компресс. Ева задумалась: почему она вообще всем этим занимается? в чем реальная причина приезда? Но даже для этой разгадки требовались немалые усилия; те испарились, когда Ронан принялась бить Клеймана.
Однако стало ли ей лучше после всего этого? Девушка знала, что нет, и эта истина разъедала ее изнутри. Тогда, получается, нет ничего, что могло бы ее успокоить? все тщетно? придется смириться с произошедшим? разве это справедливо?
— Это Дилан, не так ли? — вполголоса спросила мать. Видимо, разум еще отторгал увиденное.
Охальничать или отбиваться сарказмом не было желания. Ева кивнула, продолжая таращиться в одну точку.
Она просто мечтала, чтобы это поскорее закончилось.
Мать внезапно приобняла ее, ласково поглаживая по волосам. Тепло разогналось в Еве бешеным импульсом, только вот сердце никак не екнуло. Единственное, что она вдруг почувствовала, — слезы.
— Я плачу?..
— Поплачь, милая, поплачь. Тебе должно стать легче...
Уголки губ дрогнули в легкой улыбке. А почему она вообще плачет? кто на сей раз выступает причиной ее грусти: мать или Дилан? а может и вовсе Хён?
— Он периодически избивает меня, мама. — Признание вырвалось быстрее, чем Ева задумалась: а нужно ли говорить правду?
Для Ким ее слова были сродни грому среди ясного неба. Женщина, ощущая невыносимый спазм в груди и в районе живота, разрыдалась в голос. Раздался то ли всхлип, то ли вой дикой волчицы. Мать задрожала всем телом, от этого слезы Евы лишь участились.
— Как давно это происходит?
— Лет с семнадцати?.. Или раньше... Не помню.
Руки женщины, сжавшись, стиснули тонкую футболку дочери, под которой находилось хрупкое истерзанное тело.
— Почему ты молчала, Иб?
— Почему? — переспросила девушка. — Действительно: а зачем я молчала?
Разговор с матерью натолкнул ее на осознание, что партизанское терпение и правда было беспочвенным.
Почему она не рассказала матери? Хоть она и пустила все на самотек, однако не оставила бы ее справляться со всем в одиночку.
Почему не рассказала Итану? Он ведь в открытую высказал готовность помочь.
Зачем утаивала от Марго, которая стала даже роднее Саймона? Ведь девушка собственными бы руками придушила Дилана.
(Саймон был как всегда прав. Она игнорировала всякую помощь, делая из себя жертву.)
— Не знаю, — пожала плечами Ева. — Я просто привыкла быть... сильной, что ли. Вот и испугалась, что, может, меня как-то не так поймут. Боялась столкнуться с осуждением со стороны общества. Да и с произошедшим нелегко смириться...
Мать наконец отлипла от нее. Глаза, наполненные страхом. Глаза, наполненные яростью. И это глаза ее вечно равнодушной матери?
Или все это время именно Ева была слепой и равнодушной?
— Ты не виновата в том, что произошло с Диланом, слышишь? — чуть ли не крича, выдала женщина, смотря ей прямо в очи. — Это была случайность, Иб!