— Да Валька я. Или, если хочешь, Валентин Михайлович Брагин. Меньшой твоего школьного дружка братец. И чтоб окончательно поставить точку, добавлю: вор в законе и вечный позор бывшей родной семьи.
— Валька... А что с тобой случилось? Почему?
— Ну вот видишь, и ты туда же... А сам здесь чего делаешь? На курорт приехал, да? «Петухом» давно не был? — В Валькиных словах зазвучала неподдельная злость.
Валя, — ринулся смягчать ситуацию Никольский, — ты же меня неправильно понял. Я тебе все расскажу, и ты... не будешь иметь ко мне претензий, честное слово! Я же никого вообще не хотел обижать... А тем более — тебя. Ну прости, если обидел, — Никольский как-то обреченно пожал плечами, и Валентин Брагин, он же Барон, понял, что неожиданный знакомый говорил вполне искренне.
— Да я не обижаюсь, — буркнул Брагин. — Ну ладно, давай начинай все по порядку. Тут, Женя, необходимо знать и уважать законы камеры, иначе часу не проживешь. Ну вот, к примеру, если хочешь на парашу, беги сейчас, пока свободно. Но как только жратву принесут, хоть в собственные штаны клади, к параше ни на шаг. Этикет тут такой, понимаешь? — И он так ловко показал это плавным движением рук, что Никольский, впервые, может быть, за все дни, проведенные в тюрьме, весело рассмеялся.
— Ну а еще чего нельзя делать? Расскажи. Я ж в одиночке сидел больше двух недель, в Лефортове. Кто научит-то?
— И-их, мать! — покачал головой Брагин. — Это за что ж тебе честь-то такая высокая выпала? Да это ж действительно — курорт. Книжки, поди, читать давали, да? Простыни чистые?
Никольский вздохнул и покачал головой.
— И простыни были, и баня, и книжку одну дали, когда я им хай устроил. Но еще и жуткое, Валя, одиночество было, от которого ум за разум заходит. Не дай тебе Бог испытать... Тут хоть люди, обрадовался, когда вошел, а вон что вышло...
— Люди, — согласился Брагин. —Убийцы, грабители, воры, хулиганы, и даже я — рэкетир. Ну не в том, обиходном смысле, сам понимаешь, который с бабки трешку выколачивает. Но тем не менее. Так что резвая здесь компания, а все — люди, вот тут ты прав, Женя... Ну рассказывай, какая статья.
Ты знаешь, — усмехнулся Никольский, — когда ты меня еще на рассвете спросил, я подумал мельком, что вот наконец появится возможность бедой поделиться, но спать так хотелось, что уснул, едва голову положил на подушку. Надо ж, как повезло! И ты — Валька! Ни в жизнь бы не узнал, честное слово. Как она нас всех меняет... А насчет статьи... Я ведь и сам путем не знаю. Следователь — какая-то сволочь, то одно говорит, то другое.
И стал Никольский со всеми подробностями, ничего не утаивая, рассказывать Брагину — человеку в тюремных делах опытному, поскольку вот эта отсидка уже третьей у него была, — все свои мытарства. Начиная с того времени, как из туполевской конторы ушел, в бизнес кинулся, дом построил. Про то рассказал, какие подножки ему компаньоны ставили, как он их обходил, делая ответные ходы, как, наконец, «Нару» организовал и в результате загремел на нары — в прямом смысле.
И ведь интересная выходила история. Никольский даже сам не ожидал, что сможет рассказывать с такой массой забытых уже подробностей. А Брагин внимательно слушал и с дотошностью опытнейшего адвоката задавал уточняющие вопросы, требуя более четкого и определенного ответа. Когда Никольский удивлялся, зачем ему это, своих забот, что ли, мало, Валька усмехался и подмигивал. Это не мне надо, говорил, а тебе самому. Чтоб в твоей собственной башке полная ясность ситуации была, эх ты, товарищ академик. И таким родным вдруг повеяло на Никольского. Как-то, помнится, рассказал об этом прозвище своем школьном Арсеньичу, и тот изредка, если бывал в очень благодушном настроении, тоже величал его академиком. Конечно, никаких академических званий Никольский не имел, хотя, останься он у туполевцев еще на годик-другой, спокойно бы выдвинули. Но...
Больше всего насторожило и обеспокоило Брагина то обстоятельство, что Никольскому до сих пор не предъявили обвинения, не разрешают встреч с адвокатом и родней.
О новой своей родне тоже рассказал Вальке Никольский. Это было подобно тому, как встречаются в ночном купе двое дальних пассажиров, делятся своими мыслями и биографиями без всякого стеснения, ибо понимают, завтра дороги их разбегутся и больше не пересекутся никогда. И вот это состояние встречи-прощания, оно нараспашку открывает душу, и если что-то прячет в себе, то на таком глубоком дне, куда и сам-то человек предпочитает не заглядывать.
О Татьяне рассказал Брагину, и тот даже заметно позавидовал. И это было очень приятно Никольскому.