- Когда я работать на кирпичном заводе, я сжег желудок. Тогда я становился каменщик.
- Желудок все еще вас беспокоит?
- Иногда сильная боль. Сильно болею. В желудке огонь. Делается жар в голове, я превращаюсь как в пьяный, и я чувствую, как хочу стрелять себя, и я думаю - почему я стрелять себя? Лучше стрелять в президента. Если бы я был хорошо, то никого не беспокоил.
- Не хотите жить, Джо? Жизнь вас не радует?
- Нет, потому что я болен весь время.
- Неужели вам не хочется жить?
- Мне все равно, я жив или умер. Мне это все равно.
- Джо, я еще кое-что хотел бы спросить.
- Вы знаменитый человек. Спрашивайте, что хочется.
- В вашей семье, Джо, не было никого больных?
- Нет.
- Сумасшедших нет?
- Никого в сумасшедшем доме.
- Вы пьющий, Джо?
- Я не могу пить. Если я пить, то умирать, потому что желудок горит. Ничего не могу пить.
- А есть можете?
- Совсем мало, мне больно. Горит. Я иду в Майами к врачу, но никто помочь не может.
- Вы сказали, что вы гражданин Америки, Джо?
- Ну да. Я член Союза каменщиков.
- Кто-нибудь в этой стране когда-нибудь причинил вам неприятности?
- Нет, никто.
- Вы в Майами поселились, верно? Может, здесь у вас были неприятности?
Зангара скривился, в первый раз выказав раздражение. Он ткнул пальцем в шрам.
- Здесь плохо. Для чего жить? Лучше умереть, все время страдаю, страдаю все время.
Это смутило Уинчелла. Изумившись, что что-то могло его смутить (но это было так), я вступил в разговор, спросив:
- Вы умираете, Джо? Сюда, в Майами, приехали умирать?
Его зубы сверкнули немыслимой белизной.
- Свою работу закончить, - ответил он. Уинчелл взглянул на меня раздраженно, возможно, из-за того, что я влез без его разрешения, и продолжил:
- Почему вы ждали, пока мистер Рузвельт закончит выступление? Он был лучшей мишенью, пока сидел в машине.
Это немного сбило Зангара, и он, почти заикаясь, сказал:
- Не было шанса, потому что люди впереди поднялись.
- Они поднялись, когда вы в него выстрелили. Вам пришлось для этого встать на скамейку, верно?
- Я старался, как мог. Не моя вина. Скамейка качается.
- Откуда начал, туда и пришел, - сказал сам себе Уинчелл, просматривая записи.
- Знаете мэра Сермэка? - спросил я.
Рука снова нервно почесала заросший подбородок и щеку; темные глаза на меня не смотрели.
- Нет, я его не знаю. Я просто хотел убить президента.
- Вы не знали, какой из себя мэр Сермэк?
- Нет, нет, нет. Я хотел только президента. Знаю только президента, потому что видел портрет в газете.
В газете дважды был напечатан портрет Сермэка. Уинчелл снова вмешался, но уже развивая мою тему:
- А вас не волнует, что Сермэк может умереть?
- Никогда не слышать о нем.
- Джо, а что такое мафия?
- Никогда не слышать.
Уинчелл посмотрел на меня; я мягко улыбался.
Он спросил:
- А вы не в мэра Сермэка стреляли? Вас, случайно, не мафия наняла, чтобы застрелить Сермэка? Почти смеясь, Зангара ответил:
- Ерунда какая!
- Почему вы не попытались улизнуть из парка, Джо?
- Оттуда нельзя уйти. Слишком много народу.
- Ведь это самоубийство, Джо. Зангара поморгал, не понимая.
- Рискованно, Джо, - объяснил Уинчелл. - Разве это не рискованно?
Голый маленький человечек снова поежился.
- Нельзя увидеть президента одного. Всегда люди.
- Вы анархист, Джо? Коммунист?
- Республиканец, - ответил он.
Такое заявление остановило Уинчелла еще раз.
Потом он спросил:
- Но вы ведь не пытались убить президента Гувера?
- Почему. Если бы увидеть его первым, первым убить его. Все одно, нет разницы поэтому.
Вмешался шериф.
- Зангара, если бы в эту тюрьму пришел мистер Рузвельт, а у тебя снова был бы в руке пистолет, сейчас бы ты убил его?
- Конечно.
- А меня хочешь убить? Или полицейских, которые тебя схватили?
- Нет смысла убивать полицейских. Они работать для жизни. Я за рабочего человека, против богатого и власти. Как человек мне нравится мистер Рузвельт. Я хочу его убить как президента.
Опять вмешался Уинчелл:
- Джо, вы в Бога верите? Церковь посещаете?
- Нет! Нет! Я принадлежу только себе и... я страдаю.
- Вы не верите, что есть Бог, небеса или ад, или что-нибудь подобное?
- На этой земле все, как сорняк. Все на этой земле. Там нет Бога. Все ниже.
Уинчелл перестал задавать вопросы.
Зангара повернулся и подошел к окну - поглядеть на Бискейн-Бей. Оттуда дул слабый ветерок: я его чувствовал на том месте, где стоял.
Шериф заметил:
- Зангара, завтра мы пришлем вам адвоката. Повернувшись к нам голым задом, тот ответил:
- Никакого адвоката. Не хочу никого, чтобы мне помогать.
Шериф спросил Уинчелла, закончил ли тот. Уинчелл кивнул, и мы пошли назад через отделение одиночек; от шагов раздавалось эхо. Черный мужчина все так же сидел на корточках на своей койке: сейчас он смеялся сам с собой и подпрыгивал.
У лифта шериф пожал Уинчеллу руку, произнес свою фамилию по буквам три раза, и мы спустились.
Уинчелл в лифте молчал, но, выйдя наружу, под ночное небо Майами, положил мне на плечо руку и спросил:
- А как твоя фамилия, малыш?
- Геллер.
Он улыбнулся, показав на этот раз зубы.
- Не хочешь сказать мне ее по буквам?
- Не хочу попадать в вашу историю.
- Хорошо, не попадешь. Из Чикаго, верно?
- Там и родился...
- И что ты из этого сделаешь, когда туда вернешься?
- Вот вы из Нью-Йорка. Вы что из этого сделаете?
- Помои.
- В Нью-Йорке это так называется?
- Это одно из выражений, которым я называю нашу печать. Дерьмо, каким его именем ни назови, не будет пахнуть благовониями.
- Шрам на его животе настоящий, не подделка?
- Да, как будто подлинный. Слышал когда-нибудь об Оуни Мэддене?
- Конечно. Это гангстер - друг Рэфта, - ответил я.
- Мы с ним приятели, - сказал Уинчелл. - Он спас мне жизнь, когда на меня разозлился Голландец Шульц. Я немного освежил свою колонку - это касалось Шульца и Винса Кола. Предсказал убийство Кола за день до того, как оно произошло.
- И Шульцу это не понравилось.
- Да, очень не понравилось. Я стал меченым. Многие месяцы прожил под угрозой расправы. С тех пор у меня нервы ни к черту, и я не стесняюсь признаться в этом, малыш.